«…тревожно мне стало, куда ведомый мой девался. Все уж разошлись из ратуши, мне даже на башмак не наступил никто, а его все нет и нет. Холодно нынче осенью, словно зима пришла. Хотел я в ратушу зайти да поискать его под каким поводом, потом бы куртку переметнул, и шапка у меня выворачивается. Не узнать. Да только не нашел там, куда охрана пустила, хорошо не пнула, а то бывает, не привыкли еще. Вышел, побродил по площади. Как шепнул кто, глянул вверх, сам не знаю зачем, никогда глаз не поднимал, его и увидел. Сидит. Просто сидит на крыше и смотрит на город. Я еще порадовался, что не на меня. Не спрятаться. Ну, думаю, кривоухий мне помоги, от фонаря незаметно уйти. Встал я на углу, где уже канал. Осторожно встал, не разглядишь. Да едва не околел, а ведомый мой так и сидел на крыше, будто умер там. Но коли бы умер, упал бы. А нет, сидел, смотрел на город. Я точно видел. Голова торчит, будто кто с Неба за волосы держит, вот чтобы такого не случилось, я шапку выворачивающуюся и сшил себе. И вам советую. Не тронут. А вот ведомого моего тронули, не иначе. Он с недавних пор смурной ходил, не в себе. По ночам с братом разговаривал, словно тот рядом был. Нехорошо это, скверно это. От призраков оберегаться надо, если в башмак медяк треснутый спрятать. Тогда умершие не приблизятся. А к ведомому моему приближались, ясно оно. И он до утра так просидел, за волосы Небом удерживаемый, потому как иначе его бы в сон завалило. А не заваливало. Ведомый мой на рассвете с крыши ушел, плохо ушел, кашлял. Я слышал. И скажу, только тому, кто без шапки, могло разум ветром развеять. Ведомому моему и развеяло, потому что шапок он не носит, хоть и холодно нынче. А иначе, почему бы говорили, что вы его, безумца нахального, того же дня со службы выгнали. Я слышал. Правым ухом слышал, а оно всегда только правду слышит — уж поверьте. Он же недаром дверь ратуши снес. Все видели, как она с петли сорвалась, а он потом вышел. Меня при этом не видели, так что если ведомый мой вам не нужен больше, то можете мне дать вести кого другого. Я хорошо прячусь. Но пока иного указа мне через тайник не давали, то пишу, что я в доме ведомого моего, он кашляет, мечется, меня не замечает, сам в бреду. Я тихо через щель, чтобы не мелькать, мальчишку за доктором Литоном позвал. Жду. Как покажется на мосту, так я задней дверью уйду. Не скажут, что был. А если станется так, что ведомый мой помрет, да прознают про то…»
Ты, что оживила пустые сады,
Что сложила вместе осколки мечты —
В горечи ночей, в суетливости дня
Дай пройти мне путь от меня до тебя!
Дай мне день понять, кто мне друг, а кто — нет,
Дай мне эту ночь, чтоб выпить серый рассвет,
По тропинке льда, по мосту из огня
Я приду,
Ты только дождись меня!
Самое простое оказалось продать имущество. Его купили за полцены, и Бэрр пошел дальше, на рынок. Те из торговцев, кто не стоит на рынке Нижнего, торгует у себя, и не найдя чего хотел, Бэрр явился в саму лавку.
'После лавки с мехами лицо ведомое зашло в цветочную лавку. Напугало цветочника, знаемого за самого добропорядочного обывателя, и про отца его хорошее только говорили, хоть из прилавка еще с его времен гвозди торчат.
Велело лицо ведомое принести все, будто мало ему развешенных горшков, головой только стукаться, и поганых вьюнов, стоять одна морока, лезет все листьями в рот, сил нет дышать, такие и с прилавка свисают там, где угол.
Ворчало лицо ведомое, что, мол, даже лошадь от таких цветов откажется и что как всегда и фиалки — ему не надо! И те, что виснут с балконов, тоже не годны. Прочее не записываю, так как в нашем ведомстве запрещено слова неприличные употреблять, и еще я в тот день палец уколол, пишу чернилами да как с кровью, а все цветочник, чтоб ему самому такой гвоздь под ладонь положили.
Нашло лицо ведомое в длинном ящике череду кустов, что хозяин еще к зимнему хранению не подготовил. Розы красивые — алые да красные, хороши. Видел я такие в окнах летом. А тут выбрал один куст, совсем невзрачный. И что нашел? На приличный балкон не вынесешь — цветки голубые, ну чисто небо, а чего его, мало, что ли? Но долго смотрел, перестав ругаться. Потом бросил монетку серебра — вот как некоторые деньгами швыряются! — и велел тот куст выкопать, и чтобы ни единого лепесточка не упало. Цветочник удивлялся и предлагал другие, но плохо слышно было из-под прилавка, и гвоздь в спину упирался — аж сам поцарапался и куртку порвал, а куртка хорошая, так вот, я просил бы возместить…'
Завидев худого высокого человека, что появился в дверном проеме, и лавочник подслеповато прищурился.
— Скажи, у тебя еще осталась та лиса? — спросил бывший первый помощник винира.
— Да кто ж ее купит? — буркнул лавочник, но спохватившись, тут же поправился: — Для вас, все для вас откладывал. Берег, как есть берег! Понял я, что интерес у вас имеется. Десять монет, но для вас…
