— Никогда не видел радугу в Айсморе, — удивленно сказал Бэрр, больше для себя, чем для Ингрид.
— Иногда бывает, — приглушенно ответила та; голос был ласковый и золотистый, и в груди опять потеплело. — Ты просто…
— Не замечал?
— Прости, — смутилась Ингрид, а потом рассмеялась: — Я не это хотела сказать. Я бы… вышла ненадолго, за едой? Ты, верно, голоден, — и потерлась очаровательным носиком между его лопаток. Впрочем, очаровательно у нее было все, и отпускать ее дальше, чем на расстояние вытянутой руки, Бэрру не хотелось совершенно. Как и думать о будущем. Больше всего хотелось опять завалиться в постель, любоваться своим сокровищем.
— Не хочу, чтобы ты уходила. А насчет поесть…
Бэрр свистнул, и паренек, бегущий по деревянной мостовой и шлепающий по самым крупным лужам, остановился и обернулся на резкий звук.
— Найдешь, где достать еды?
Тот кивнул, цапнул брошенную монетку с напутствием «хлеба, вина и сыра», продолжая с интересом и без особого страха рассматривать в чужом окне полураздетого сонного Бэрра — грозу Айсмора, цепного пса винира, того, про кого уже была пущена новая сплетня, что он вынес дверь ратуши не то топором, не то ногой, не то глянул на нее — она сама и отвалилась.
— Столько же получишь, когда принесешь.
— А… что вы тут делаете? — не выдержал любопытный паренек.
— Живу я тут, — ухмыльнулся Бэрр, упершись в створ.
— А-а… — с пониманием и некоторым ехидством протянул мальчишка, и Бэрр не удержался:
— Что — я не могу жить у своей жены?
Он выудил из-за спины и прижал к себе покрасневшую и сопротивляющуюся Ингрид.
— Бэрр женился⁈ — хихикнул пацан и топнул ногой, взметнув кучу брызг. — То-то дождь перестал!
Насмотревшись, как паренек множеством жестов и гримас высказал свое одобрение и заодно предвкушение того, что этим дивным днем он, обладатель исключительного знания, продаст его с невероятной для себя выгодой, Бэрр рявкнул: «Беги живей!» И пожалел, что не дотянется с подзатыльником.
Пацан убежал, восторженно подпрыгивая. Ингрид с упреком и смущением начала:
— Любовь моя, ну зачем ты…
— Затем! Одному свидетелю мы уже показались. Домохозяйка не считается — сама отказалась. Надо будет найти еще, двух, но позже, родная.
— Может, Гаррика и Гутлафа? — спросила Ингрид и зарделась от собственной смелости.
— Гутлафа? — не слишком довольно переспросил Бэрр.
— Умнейший, достойнейший человек. А сколько языков знает! Он столько мне про тебя рассказал! — с жаром отозвалась Ингрид. — Даже предложил сам переговорить с тобой. Видно, мои чувства к тебе на лице написаны. А еще сказал, что не знаю, какую власть надо тобой имею. Про твою королевскую кровь тоже поведал!
И только тогда ревность отпустила Бэрра.
А потом Ингрид смеялась над собой: как каждый день за этот год надеялась, что он придет. Не упрекала его, как почему-то ожидал Бэрр и даже придумывал отговорки. Не пригодились. Потому что с Ингрид было здорово разговаривать и молчать оказалось тоже здорово!
Потом он рассказывал ей о своем решении уехать, попутно разливая принесенное вино, разламывая хлеб и любуясь вытащенными Ингрид из комода старинными бокалами из дутого стекла:
— Я понимаю, что прошу о многом… Подумай хорошенько, не отвечай сразу, — не удержавшись, прижал к губам ее руку, опять заставив Ингрид покраснеть. — Это ведь мне здесь больше не жить и не работать. Я мог бы попытаться придумать что-нибудь еще: уезжать на заработки или сопровождать грузы. А у тебя хорошая, любимая работа, да и Домхан-град так далеко!
Наконец он выдохся, а Ингрид тихо спросила:
— Когда выезжаем?
Ухватилась за его кисть своими пальчиками, поцеловала и прижала к груди, произнеся слова клятвы Золотого Города, такие древние, что они казались седой легендой: «Признаю тебя мужем своим, и пусть станет твоя семья моей семьей, твой город — моим городом, твое небо — моим небом».
И Бэрр повторил ее клятву.
Это была еще одна сторона его новой жизни, о которой Бэрр даже не задумывался. Взять на себя ответственность за чью-то судьбу, столь трогательно и без сомнений врученную ему, оказалось куда труднее, чем уйти от винира и продать все, что можно, собираясь в дальний путь. Оставалось лишь ждать руанского отряда, выступавшего на юг через одну-две недели. Он запретил себе мысленно хоронить брата. Мало ли причин может быть для молчания? Незачем хоронить ни себя, ни его раньше отмеренного судьбой времени.
Где взять третьего свидетеля?
— эй, фонарщик! — позвал Бэрр.
…Вот тот, чей вы, господин почетнейший винир, отчет получили, все врет. Это я присматривал вчера. Я. Я за ним без малого год присматриваю, а теперь он мне всю жизнь перевернул.
Да, могу твердо сказать, что свидетелей новой семьи вашего бывшего помощника было трое. И мне оказия случилась быть третьим. А как мне было объяснить, что я на том фонаре не масло заливаю? Мне же пришлось в тот же день в фонарщики наняться. Вышло бы еще, что я под документом расписался с должностью, какую не имею! Много ли от меня тогда за подлог ваш бывший помощник оставил бы?
