Они поменялись местами. Тем временем устроились остальные гости. Евгения отметила, что при кажущейся неразберихе процедура была четко продумана. В зале не осталось ни одного свободного места. Зазвучала музыка. Евгения не сильно любила музыку. Но как ей показалось по размеренности и нежности, играли что-то из русских композиторов первой половины XIX века. Рояль, видимо, стоял в нише, за сценой. Она принялась разглядывать сцену, сколоченную из досок и возвышавшуюся сантиметров на тридцать. По периметру сцена была обставлена светильниками.
Внезапно прорезался мощный луч света, лунным пятном осветивший центральную часть сцены.
Музыка зазвучала громче, властно. Евгения захотела дать пояснения, но не успела.
На сцену друг за другом поднялись пятеро мужчин. Четверо примерно одного роста, высокие и хорошо сложенные. В черных бархатных масках. В коротких панталонах, стилизованных под XVIII век, и курточках. Пятый, заметно пониже, худощавый, одет был так же, только вместо бархатной на нем была венецианская маска, закрывавшая почти целиком лицо, с огромным птичьим клювом. «Гоголь», – догадалась Евгения. И услышала шепот Гремина:
– Почему так одеты?
– Первая сцена символизирует гимназические годы Гоголя. Поэтому все в коротких штанишках и курточках. Следующая – все будут в студенческих шинелях.
Раздался удар колокола. Началось первое действие. Зазвучал марш. Пятеро мужчин передвигались по сцене, словно на деревянных ногах. Они сближались, толкали друг друга, сгибались. В общем, делали какие-то бессмысленные движения. Хотя Евгении в общих чертах рассказали замысел постановки, она сперва не могла сообразить, что бы это все означало. Вскоре, однако, все стало понятно. Движения олицетворяли мальчишескую среду. Вот один сгибается, другой прыгает через него. Вот двое как будто подрались. Вот играют в салки. Вот переворачиваются через голову.
Во всех этих играх Гоголь не принимал никакого участия. Он подходил к играющим, в нерешительности останавливался, лихорадочно тер нос. Потом его ненароком толкали или опрокидывали. Он поднимался, склонив голову и согнувшись, снова брел в сторону.
Неожиданно музыка прекратилась. Прожектор погас. Без света прожектора по контрасту, несмотря на светильники по краям, сцена казалась погруженной в темноту. Слышались какие-то суматошные движения.
Зазвучала музыка вальса, и сцену снова захлестнул свет прожектора. На сцене находились две девушки и четверо мужчин, и вправду в шинелях. Девушки же в белых блузках и длинных темных юбках. Они танцевали вальс. Причем мужчины как бы передавали девушек друг другу. На сцену неловко забирается Гоголь. Он приближается к танцующим, но они его не видят. Не обращают на него внимания, даже когда задевают его. Гоголь шарахается, шатается, как пьяный, но танец продолжается без него.
Затем снова прекращается музыка. Снова гаснет свет. Снова наступает минута тишины. Когда прожектор включается, в пятне света на сцене двое. Мужчина и женщина. И в стороне, на самой кромке, Гоголь. Мужчина и женщина обнимают друг друга, целуются. Достаточно откровенно. В рот. Гоголь же стоит неподвижно. Потом начинает декламировать:
«Итак, ты все-таки любишь меня, добрый, бесценный друг. Ты оторвал часть времени, тебе драгоценного, чтобы порадовать того, который кипит неизъяснимою, жаркою к тебе привязанностью. Твое письмо блеснуло для меня звездою радости. Часто среди занятий мысленно перескакиваю в Петербург: сижу с тобою в комнате, брожу с тобою по бульварам, любуюсь Невою, морем. Короче, я делаюсь ты. Из всех друзей моих один ты не изменил мне, это меня утешает более всего, я теперь счастлив. Об одном только молю я бога, об одном думаю: чтобы скорее нам сблизиться. По крайней мере люби меня так, как я тебя. Этого для меня довольно!»
Откровенные, почти бесстыдные слова в высокопарном стиле, неуместные на фоне целующихся и ласкающихся мужчины и женщины, произвели на Евгению завораживающее впечатление. Наверное, сказалось ее нервное напряжение и выпитое вино. Она впервые за вечер забыла о Гремине. Утратила ощущение полуозноба, перемежавшегося с жаром и в оцепенении, вытянув шею, слушала текст.
Внезапно раздался звон битого стекла. Музыка прервалась. Гоголь замолчал. Мужчина и женщина освободили друг друга из объятий. Колдовство спало. Раздались звуки убегающих шагов… Гремина рядом не было. Евгения и Марианна были ошеломлены. В зале зашевелились. Повставали. В углу кто-то громко произнес: «Ну объясните же наконец, что случилось! Включите свет!» Напряжение нарастало.
На сцену забрался запыхавшийся хозяин.
