Ирод, наблюдая за этими утренними священнодействиями, мог смело сказать о римлянах и их странном обычае словами древних писателей: «В Риме существует нация бездельников, которые бегают повсюду, волнуются из-за пустяков, занимаются всем сразу и ничего не доводят до конца. Без всякой цели они выходят ранним утром из дому, чтобы увеличить собой толпу. Когда они выходят из дверей, то на вопрос: “Куда ты идешь? чем собираешься заняться?” – отвечают: “Я сам еще, право, не знаю; я должен сделать несколько визитов, после которых совершить еще массу других неотложных дел”. Чувствуешь сострадание к ним, когда видишь их бегущими, точно на пожар, наталкивающимися на знакомых и незнакомых и сбивающими их и себя с ног. И зачем они бегут? Чтобы сделать визит, на который не получат ответа? Чтобы явиться на похороны незнакомого или на обручение женщины, которая тем только и занимается, что справляет свадьбу, тут же разводится и снова выходит замуж? Обежав из-за пустяков весь город и вернувшись, наконец, домой, они сами не знают, чего ради вышли ни свет, ни заря из дому, а на следующий день снова пускаются в свои странствия, чтобы раскланяться перед носилками каждой женщины, по десять раз подняться по улицам, ведущим к дворцам важных особ, посетить судебные заседания, не имеющие к ним ровным счетом никакого отношения, в конце концов стать влажными от поцелуев всего Рима и, довольные собой и смертельно уставшие от беспокойной праздности, кулем свалиться в постель» [333].
И еще одна особенность римлян, на которую Ирод обратил внимание в ходе своего первого приезда сюда, неприятно поразила его: всеобщая погоня за богатством. В Иудее тоже было немало таких людей, особенно в священнической среде, для кого деньги стали главным смыслом существования. Собственно, эта страсть к богатству и привела к расслоению иудаизма на секты, из которых самыми могущественными стали саддукеи и фарисеи, по сравнению с которыми ессеи с их полным безразличием к богатству выглядели беспорочными агнцами. В Риме же страсть к накопительству превзошла все разумные пределы. Нет, в этой столице мира золото еще не стало божеством, которому возводятся храмы и сооружаются алтари, но звонкая монета уже превратилась в страсть, которая захватила всех. Эта-то жажда богатства, заметил Ирод, и была главной причиной неуемной суетни римлян с самого раннего утра, поскольку стремление во что бы то ни стало разбогатеть стало считаться высшим и единственным благом, от которого зависело все остальное: сан и положение в обществе, почет и уважение. То, что открылось в Риме Ироду и что заставит его позже приблизить к себе ессеев, неприятно поразит и Плиния Старшего [334], который напишет: «Погибло все то, что придавало жизни настоящую ценность и значение, и унижение стало главным средством к повышению. Каждый по-своему, но желания и стремления всех направлены на одну и ту же цель – на богатство. Даже лучшие люди, и те в большинстве случаев оказывают больше почета чужим порокам, чем собственным добродетелям».
Но чтó давало людям богатство, почему оно одинаково развращающе действует как на имущих, так и на неимущих? Сколько ни задавал себе этот вопрос Ирод, ответ находился один и тот же: чтобы в беспечности и праздности провести свою жизнь. Никаких иных разумных причин стремления во что бы то ни стало разбогатеть Ирод не видел. Чем больше у человека денег, тем больше у него оснований ничего не делать и жить в свое удовольствие. В этом отношении Ирод нашел полное понимание со стороны Октавия. Однажды Ирод увидел Октавия подле своего дворца стоящим с протянутой рукой, просящим милостыню у прохожих. Потрясенный Ирод спросил, зачем он это делает? Октавий ответил:
– Затем, чтобы показать римлянам: денег никогда не бывает много. Сколько их не имей, всегда оказывается, что их мало и хочется иметь больше. Даже если представить себе, что все богатства мира сосредоточились в одних руках и ни у кого больше не осталось за душой ни гроша, то и тогда окажется, что этих богатств все же мало и хочется завладеть еще бóльшим.
Слова эти объяснили Ироду, почему Октавий так упорно отказывается от предлагаемого ему титула императора и стремится сохранить республику. Но не только. При всем несходстве масштабов деятельности Октавия и Ирода, при всей разности задач, стоявших перед каждым из них в отдельности – первый правил половиной мира, второй крошечной в сравнении с Римской державо й страной, – Ирод обнаружил внутреннее несходство между собой и Октавием, и это внутреннее несходство оказалось куда как более значимым не только для каждого из них в отдельности (Август вошел в историю как один из самых удачливых политиков, создавший первую в мире империю и удостоившийся после смерти титула Божественного, тогда как Ирод вошел в историю как злобный тиран и детоубийца, а имя его стало синонимом человеконенавистничества), но и для всех последующих веков.
