— Заговор против государыни! И дело сие весьма серьезное, господин Волков. Сами знаете, чем сие вам грозит! Но повиниться ваш долг! И назвать сообщников и тогда вам не грозит пытка.
— Но я не признаю за собой никакой вины. Я не заговорщик и с заговорщикам не связан.
Ушаков достал из бархатной папки лист бумаги и зачитал обвинения графа Дугласа.
— Что скажете не сие? — спросил генерал.
— Это ложь! — ответил Волков. — Да и где этот Дуглас? Он ведь погиб.
— И сие опять же выгодно вам, Волков!
— Но я почти не знал Дугласа. Я видел его несколько раз. Мы не разговаривали. Нас ничего не связывало!
— А что насчет Дмитрия Голицына? Вы были сторонником ограничения власти самодержавной? — Ушаков поднял вверх палец. — Хула на бога! Ибо власть самодержавная от бога есть!
— Но я не был участником партии Голицына! Я не могу понять, генерал.
— Что вам не понятно?
— Много людей, что стояли тогда за кондиции сейчас при дворе обретаются. А меня арестовали, хотя князя Дмитрия Голицына лично я не знаю. Да и сам князь, хоть от всех дел отстранен, но не арестован! С его зятем князем Константином Кантемиром я не знаком. В интригах придворных никогда не участвовал. Да и не принят я при дворе.
— А что значит донос Дугласа? С чего он во всем винит вас?
— Этого я не знаю, генерал. Но я много лет служу по сыскному ведомству и вижу, что все обвинения противу меня — вздор! С чего мне поддерживать кондиции?
— Но и среди сторонников самодержавной власти я не видал вас.
— Все верно, генерал. Я не состоял ни в какой партии. Но это не преступление против государыни. А что до преступного умысла на жизнь матушки-царицы, так не имел я и в мыслях того.
— Статского советника Татищева изволите знать? — спросил Ушаков.
— Татищева знаю хорошо.
— А сей Татищев был частым гостем в доме Голицына, когда тот возглавлял тайный совет! Сие вы признаете?
— Признаю. Василий Никитич много раз бывал в доме Дмитрия Голицына. Но он сторонник власти самодержавной и всегда был против конституций, какие есть в Англии или Швеции.
— Стало быть, вы знаете о сем вопросе! — вскричал Ушаков. — А говорите, что «политик» не для вас. А вы в сём вопросе сведущи, Степан Андреевич.
— Но я только слушал, что говорили тогда на Москве. А говорили все. Во всех домах сие обсуждали. И заговор здесь к чему? Да еще против матушки-государыни?
Ушаков вытащил из папки новые листы и спросил:
— А что знаете про лекаря де Генина?
— С лекарем де Генином я знаком. Он бывал в нашем дому и лечил мою жену.
— И какие разговоры он вел с вами?
— Разговоры?
— Да. Про что вы говорили? Не о низвержении ли государыни Анны с трона российского?
— Про сие с де Генином я ни разу не говорил. В том могу дать клятву.
— А про что говорили?
— Доктор де Генин никогда о политике не говорил. Он много науками интересуется. О том и говорили. Моя жена часто спрашивала его об опытах алхимических. Также о медицине говорили много. О болезнях и способах их излечения.
— А о ядах? — спросил Ушаков.
— О ядах? Говорил доктор о целебных свойствах многих известных ядов. Но про иное их действие разговоров не было.
— А о колдовстве? Были ли разговоры в вашем доме о колдовстве? Ведь ваших слуг также к допросу привлекут и многие под пыткой все расскажут. Не лучше ли вам самому повиниться.
— Да в чем виниться мне? — спросил Степан. — О магии черной упоминал несколько раз доктор.
— Вот! — остановил его Ушаков. — Вот об этом и говорить с вами станем, господин Волков. О сем в доносе и написано! Черное колдовство и преступное вохование. Покушение на здравие матушки-государыни! И записи о том вестись станут.
— Какие записи, генерал? Говорили о магии как о таковой! Такие разговоры во многих домах ведутся. Ни о каком волоховании и речи не было!
— И что говорил вам доктор де Генин о магии?
— Он человек науки и в магию веры не имеет. Но есть области непознанные и потому многие считают сии материи магическими. Но могу дать слово дворянина, что ни о каких покушениях на государыню речи не было.
— Дуглас доносит на вас и на доктора де Генина. Он сознается в том, что вы вовлекли его в заговор. В сих листах сие изложено! Человек винится в грехах и на себя в первую очередь доносит! Он сознается в страшном преступлении и называет сообщников! Сие князь Дмитрий Голицын, известный враг государыни. Сие его зять князь Константин Кантемир. И далее идете вы, господин Волков, и доктор де Генин.
Волков ответил:
— Я ведь много лет при сыске состою, генерал. Повидал разных доносов на своем веку. И странность вижу в том, что доноситель сразу после доноса насильственную смерть принял. И легко проверить, что я знакомства с графом Дугласом не водил. С визитами к нему не ездил.
Ушаков возразил:
— Сие могли быть тайные визиты. На то он и заговор!
— Я знаю одно, генерал, коли захотите, то меня во всем обвинить можно. Я ведь знаю чиновников неких, что ложно на людей клепают. И листы их всегда по всей форме заполнены.
— Но что вы скажете на дыбе, господин Волков? — спросил Ушаков.
— Чего мне дыбой грозить? Вы хотите правду знать, генерал, или желаете во всем обвинить меня?
