Проклятие Лермонтова полностью

Из рассказа Юрьева Бурнашеву: «Лермонтов сказал на это, что русский человек, конечно чистый русский, а не офранцуженный и испорченный, какую бы обиду Пушкин ему ни сделал, снес бы ее, во имя любви своей к славе России, и никогда не поднял бы на этого великого представителя всей интеллектуальности России своей руки. Столыпин засмеялся и нашел, что у Мишеля раздражение нервов, почему лучше оставить этот разговор, и перешел к другим предметам светской жизни и к новостям дня. Но Майошка наш его не слушал и, схватив лист бумаги, что-то быстро на нем чертил карандашом, ломая один за другим и переломав так с полдюжины. Между тем Столыпин, заметив это, сказал, улыбаясь и полушепотом: „La poésie enfante“ (Поэзия разрешается от бремени. – Фр.); потом, поболтав еще немного и обращаясь уже только ко мне, собрался уходить и сказал Лермонтову: „Adieu, Michel!“ (Прощай, Мишель! – Фр.). Но наш Мишель закусил уже поводья, и гнев его не знал пределов. Он сердито взглянул на Столыпина и бросил ему: „Вы, сударь, антипод Пушкина, и я ни за что не отвечаю, ежели вы сию секунду не выйдете отсюда“. Столыпин не заставил себя приглашать к выходу дважды и вышел быстро, сказав только: „Mais il est fou à lier“ (Но он просто бешеный. – Фр.). Четверть часа спустя Лермонтов, переломавший столько карандашей, пока тут был Столыпин, и потом писавший совершенно спокойно набело пером то, что в присутствии неприятного для него гостя писано им было так отрывисто, прочитал мне те стихи, которые, как ты знаешь, начинаются словами: „А вы, надменные потомки!“ – и в которых так много силы».

Это и были те 16 строк. Заключительные строки содержали обвинение светскому обществу, разили беспощадно. Раевский тут же их присовокупил к первым 56 строкам. И новые списки пошли гулять по столице. Причем кто знал только первый вариант стихотворения, кто – только последние строки, а кто – все 72 строки. Если насчет первых строк все были уверены, что их сочинил Лермонтов (имя запомнили), то по поводу последних многие говорили, что их автор – «неизвестный поэт». И Лермонтов, и Раевский, сначала не придававшие этой популярности текста значения, вдруг поняли, что обе его половины вместе выглядят чуть ли не призывом к бунту. И для смягчения этого впечатления Лермонтов приписал еще и эпиграф из трагедии Жандра «Венцеслав»:

Так это произведение приняло законченный вид и – стало для поэта приговором. Впрочем, Бенкендорф форсировать события не собирался. Двор спешно соображал, как выйти из трудного положения: меру наказания дуэлянту Дантесу подбирали так, чтобы не рассориться с послом Геккерном и к тому же не задеть Пушкиных и Гончаровых, поскольку сестра Натальи Николаевны – жена Дантеса. Двор не знал, как избежать растущего недовольства в обществе.

И тут масла в огонь подлила известная светская сплетница Анна Хитрово, которая как бы наивно поинтересовалась у главы Третьего отделения, читал ли он стихи, которые оскорбляют все высшее общество, обвиняя его в убийстве Пушкина? Теперь уже оставить эти проклятые стихи без внимания было нельзя. И Бенкендорф донес о последнем, и окончательном варианте лермонтовского шедевра Николаю. Император сказал, что читал и не нашел ничего особенно предосудительного. Имелись в виду первые 56 строк. Но ему прислали анонимно (здесь расстаралась та самая «светская язва» Хитрово) новый текст. С концовкой и эпиграфом. И дали всему этому название: «Воззвание к революции». Император был в ярости. Он приказал арестовать и автора, и тех, кто распространял стихи. И даже усомнился в умственном здоровье сочинителя: велел немедля провести медицинское освидетельствование Лермонтова на предмет душевной болезни.

Что и было сделано. Душевной болезни не обнаружили. Лермонтова и Раевского отправили под арест. Бумаги Лермонтова изъяли и описали. Правда, ничего опасного, кроме этих стихов, не нашли. А далее началось «Дело о непозволительных стихах лейб-гвардии гусарского полка корнета Лермонтова». Допросили Раевского и сняли с него объяснительную записку. Раевский изложил дело так: