Лермонтов тяжело переживал, что его вынудили дать такое признание. Друг Раевский на это смотрел намного проще: «Я всегда был убежден, что Мишель напрасно исключительно себе приписывает маленькую мою катастрофу в Петербурге в 1837 г. Объяснения, которые Михаил Юрьевич был вынужден дать своим судьям, допрашивавшим о мнимых соучастниках в появлении стихов на смерть Пушкина, составлены им вовсе не в том тоне, чтобы сложить на меня какую-нибудь ответственность, и во всякое другое время не отозвались бы резко на ходе моей службы; но, к несчастию моему и Мишеля, я был тогда в странных отношениях к одному из служащих лиц… Когда Лермонтов произнес перед судом мое имя, служаки этим воспользовались, аттестовали меня непокорным и ходатайствовали об отдаче меня под военный суд, рассчитывая, вероятно, что во время суда я буду усерден и покорен, а покуда они приищут другого – способного человека. К счастию, ходатайство это не было уважено, а я просто без суда переведен на службу в губернию; записываю это для отнятия права упрекать память благородного Мишеля».
Действительно, для Раевского все закончилось ссылкой в Олонецкую губернию, где он увлекся собирательством местного фольклора и этнографическими изысканиями, а через год был и вовсе прощен. Для Лермонтова дело кончилось хуже: его не разжаловали в солдаты, но тем же чином перевели из лейб-гвардии в Нижегородский драгунский полк на Кавказ. Формально «тем же чином» не выглядело понижением, но при переходе из гвардии в армию было принято повышать переводимого на два чина, так что поэта «в некотором роде разжаловали». Вот так распорядилась судьба.
Видите, эта судьба давала шанс получить известность и не получить взысканий, но Лермонтов этот путь судьбы не выбрал – он должен был сказать все до конца. И, очевидно, пострадать за свои слова. В неумении вовремя остановиться, конечно, можно видеть и несносный характер, и тайны рока, и проклятие. Стихи он писал и радовался тому, что они стали известны, потому что другим способом не мог добраться до Дантеса. Другой способ – дуэль. Не будь Дантес под такой охраной, дело могло бы кончиться иначе: смертью одного из них. Судьба не дала шанса и на такое развитие событий. И Лермонтов бросил в лицо негодяям перчатку другого рода – разящие слова. Мог бы и не бросать и не показывать никому то, что излилось из оскорбленного сердца. Но если бы Лермонтов оказался благоразумным молодым человеком, то вряд ли стал бы поэтом такой силы и такой искренности, за что нами и любим. Когда душа требовала (а 29 января и 7 февраля она требовала), он не думал, как безопаснее, – он действовал.
Последствия были двух планов. Во-первых, имя никому не известного молодого человека запомнили. Конечно, практически для всех образованных людей он был пока что автором одного-единственного стихотворения. Во-вторых, он нажил себе непримиримых врагов, которых оскорбил заключительными строками, и среди них – самого императора. Николай видел лишь одно решение проблемы: ни в коем случае не делать из молодого офицера мученика (то есть никакой тюрьмы, ореол страдальца не нужен), а потому просто лишить его возможности бывать при дворе, то есть отправить «по казенной надобности» как можно дальше. «Как можно дальше и по казенной надобности» – это был Кавказ. Лейб-гвардия в боевых действиях участия не принимала. Отправить туда лейб-гвардейца в наказание можно было только разжаловав его в солдаты (но это – тоже ореол мученичества, потому и неприемлемый) или же простым переводом в действующую армию. Право, ничего предосудительного в таком переводе император не видел: Лермонтов – офицер и должен исполнять приказы, он принес присягу отечеству – вот пусть ему и послужит. Когда образумится, можно будет подумать и о возвращении в свой полк. А Дантеса, чтобы его не убил какой-нибудь другой защитник Пушкина, – немедленно выслать. Тогда получится очень правильная реакция двора: один безрассудный молодой человек покидает Россию навсегда, другой отправлен зарабатывать беспорочной службой право вернуться к прежней «легкой» жизни, которую, как оказалось, он не ценил.
