История была нехорошая, как говорили «с душком», но почему-то до 1841 года, до того памятного лета, наружу не выплывала. С душком, собственно, получалось и объяснение, почему Николай Соломонович стрелялся с Михаилом Юрьевичем не в 1837, а аж в 1841 году. Странно, не правда ли, столько времени ждать? Какое-то специфическое понятие о фамильной чести, смыть пятна с которой можно лишь спустя четыре года. Однако ни в 1837, ни даже в 1840 году, когда Михаил Юрьевич делился с Николаем Соломоновичем творческими планами, последний о дуэли не помышлял – напротив, приятели мирно сидели в его шатре и пили вино. А слухи о сестрах Мартыновых, как пишут защитники чести Мартынова Николая, вовсю уже гуляли по всему Кавказу и по Москве. Вот ведь какая незадача!
Однако мы забежали вперед. 10 апреля Лермонтов выехал из Москвы (а 21 мая был уже, согласно Висковатову, в Геленджике (в Геленджик Висковатов отправляет Лермонтова через Тамань). Там он доложил о своем прибытии генералу Штейбену и вместе с его частями конвоировал транспорт по Геленджикской кордонной линии от Ольгинского кордона до Агинского укрепления. В этом переходе с постоянными перестрелками генералу Штейбену дважды пришлось отражать серьезные нападения. На Кавказе шла война.
Власть над Кавказом передала России Турция по Адрианопольскому миру 1830 года, хотя сами турки никакой власти над горскими народами не имели. Теперь официально считалось, что Кавказ – территория Российской империи, на деле же выходило, что местные жители с этим совершенно не согласны. Лермонтов помнил из детства лишь рассказы о набегах горцев, но после 1830 года русская армия на Кавказе вела уже широкомасштабную войну. И вела крайне неудачно: солдаты были вооружены уже устаревшими к тому времени гладкоствольными кремневыми ружьями, в качестве артиллерии использовались часто негодные от старости пушки с рассыпающимися при выстрелах деревянными лафетами или короткоствольные «единороги», которые от отдачи при выстреле опрокидывались на самих артиллеристов. Связь между гарнизонами была затрудненной, и если горцы налетали, то солдаты оказывались с врагом один на один. Учитывая, что в большинстве гарнизоны были малочисленными, то потери оказывались кошмарными. Однако, как писал Григорий Филипсон, «в 1837 году в Петербурге глядели на дела своеобразно, и там не подозревали, что войска имели дело с полумиллионным горным населением, никогда не знавшим над собою власти, храбрым, воинственным, которое в своих горных, заросших лесом трущобах на каждом шагу имеет сильные природные крепости. Там еще думали, что горцы не более как возмутившиеся русские подданные, уступленные России их законным повелителем, султаном, по Адрианопольскому трактату».
На фоне неутешительных ежедневных сводок визит императора осенью 1837 года выглядел даже смехотворно. Армии нужно было показать достижения, а их в целом не было: завоевываемые сражались за каждый аул, каждый дом, каждый куст. В ответ на это русские жгли горские селения, резали скот, захватывали пленных. Горцы же нападали по ночам и резали русских. Чтобы контролировать Кавказ с юга, русские возвели по Черноморскому побережью целую цепь крепостей. В 1837 году армия Вельяминова должна была «очистить» и «замирить» земли к юго-востоку от Геленджика, захватить устья рек Пшады и Вулана и также построить там сильные крепости.
Экспедиция, в которую Лермонтов опоздал, началась 9 мая. Выехавший раньше Николай Мартынов, а также друг и родственник Лермонтова Алексей Столыпин по прозванию Монго – успели. Экспедиция вышла из Ольгинского кордона. Бои с горцами были кровопролитными и безнадежными: как только русским удавалось их одолеть, горцы рассеивались, но стоило встать на бивуак – начинались новые нападения. Буквально сразу же армия потеряла полсотни человек. Как писал Висковатов, «шла постоянная перестрелка, перемежавшаяся дикими криками горцев и громким «ура!». Трофеями дня были несколько трупов горцев, у которых отрубили головы и затем завернули и зашили в холст. За каждую голову Вельяминов платил по червонцу и черепа отправлял в Академию наук. Поэтому за каждого убитого горца шла упорная драка, стоившая порой много жизней с той и другой стороны. У горцев образовался обычай, отправляясь в военное предприятие, давать друзьям и союзникам клятвенное обещание привозить обратно мертвых или, если то окажется невозможным, отрубать голову убитого и привозить ее семейству; не сделавший этого принимал на себя обязательство всю жизнь содержать на свой счет вдову и детей павшего товарища».
