Проклятие Лермонтова полностью

Опыт долгих походов не научил его изобретательности, свойственной вообще армейским офицерам; он франтит своей беспечностью и привычкой переносить неудобства военной жизни, он возит с собой только чайник, и редко на его бивачном огне варятся щи. Он равно в жар и в холод носит под сюртуком ахалук на вате и на голове баранью шапку; у него сильное предубежденье против шинели в пользу бурки; бурка его тога, он в нее драпируется; дождь льет за воротник, ветер ее раздувает – ничего! бурка, прославленная Пушкиным, Марлинским и портретом Ермолова, не сходит с его плеча, он спит на ней и покрывает ею лошадь; он пускается на разные хитрости и пронырства, чтобы достать настоящую андийскую бурку, особенно белую с черной каймой внизу, и тогда уже смотрит на других с некоторым презрением. По его словам, его лошадь скачет удивительно – в даль! поэтому-то он с вами не захочет скакаться только на 15 верст. Хотя ему порой служба очень тяжела, но он поставил себе за правило хвалить кавказскую жизнь; он говорит кому угодно, что на Кавказе служба очень приятна.

Но годы бегут, кавказцу уже 40 лет, ему хочется домой, и если он не ранен, то поступает иногда таким образом: во время перестрелки кладет голову за камень, а ноги выставляет на пенсион; это выражение там освящено обычаем. Благодетельная пуля попадает в ногу, и он счастлив. Отставка с пенсионом выходит, он покупает тележку, запрягает в нее пару верховых кляч и помаленьку пробирается на родину, однако останавливается всегда на почтовых станциях, чтоб поболтать с проезжающими. Встретив его, вы тотчас отгадаете, что он настоящий, даже в Воронежской губернии он не снимает кинжала или шашки, как они его ни беспокоят. Станционный смотритель слушает его с уважением, и только тут отставной герой позволяет себе прихвастнуть, выдумать небылицу; на Кавказе он скромен – но ведь кто ж ему в России докажет, что лошадь не может проскакать одним духом 200 верст и что никакое ружье не возьмет на 400 сажен в цель? Но увы, большею частию он слагает свои косточки в земле басурманской. Он женится редко, а если судьба и обременит его супругой, то он старается перейти в гарнизон и кончает дни свои в какой-нибудь крепости, где жена предохраняет его от гибельной для русского человека привычки.

Теперь еще два слова о других кавказцах, не настоящих. Грузинский кавказец отличается тем от настоящего, что очень любит кахетинское и широкие шелковые шаровары. Статский кавказец редко облачается в азиатский костюм; он кавказец более душою, чем телом: занимается археологическими открытиями, толкует о пользе торговли с горцами, о средствах к их покорению и образованию. Послужив там несколько лет, он обыкновенно возвращается в Россию с чином и красным носом».

Какое место в этой классификации занимал Мартынов? Явно не среди настоящих кавказцев, хотя, как он сам считал, – воевал честно и твердо исполнял приказы. Нет, монтаньяр с огромным пуаньяром, соваж, спустившийся с гор. Мартынов, не зная как от этого кошмара избавиться, написал свой экспромт:

Тайный смысл этого экспромта знали только Лермонтов, Мартынов и Эмилия. Современная исследовательница Е. Л. Соснина считает, что за этими строчками скрыта любовь между поэтом и французской путешественницей Адель Омер де Гелль, тоже поэтессой, вспыхнувшая в 1840 году. Долгое время сама вероятность этого романа считалась невозможной из-за устроенной Вяземским мистификации: он опубликовал дневник этой дамы, рассказывающий о страстной любви к ней Лермонтова, но дело в том, что дневник сочинил сам князь. Однако дама с таким именем существовала, в 1840 году находилась на Кавказе и в Крыму, путешествовала вместе с мужем, Ксавье Омер де Геллем, и теоретически могла быть знакома с Лермонтовым, который тогда ухаживал на водах за дочкой доктора Реброва. Имелся даже один свидетель, барон Майдель, тоже выпускник школы подпрапорщиков и юнкеров, которому Лермонтов признавался, что проскакал прошлым летом две тысячи верст в коляске, чтобы побыть в Ялте наедине с нею.