— Ребёнком я обожала приходить к папуле на работу, — улыбнулась Патриция. — Здесь так интересно. Я мечтала о том, чтобы стать дознавателем, как он. Полететь в универ на Бриах, первый мир нашей системы. Учиться у самого великого Метатрона… — на мгновение её лицо озарило мечтательное выражение, которое тут же сменилось разочарованием. — Но мама настояла на том, чтобы я пошла в школу гетер при храме. "Получи настоящее образование, а потом делай, что хочешь" — она удивительно точно передала интонации госпожи Иштар…
В довершение всего мы свернули в длинный, уходящий во тьму коридор. Он был скудно освещен чадящими факелами — я отчётливо чувствовал запах солярки.
И вот в нём уже не было ни души.
Ни часовых. Ни клерков с папками. Ни даже дверей — просто глухая каменная кишка, постепенно, по наклонной, уходящая всё глубже и глубже.
— Может быть, она слишком дорожила тобой, чтобы отпускать учиться на другую планету? — вдруг, неожиданно, подал голос Денница.
— Мама есть мама, — равнодушно пожала плечами Патриция. — Больше я обиделась на отца. За то, что он её тогда поддержал. Ой, только не говори, что он слишком любит её, поэтому не захотел огорчать… — отмахнулась она, едва Денница открыл рот. — Мою маму трудно не любить. Ведь в её силах ЗАСТАВИТЬ это сделать.
Может, это покажется странным, но я был рад перепалке, учинённой Патрицией и демангелом.
От этого путешествия по бесконечному коридору, уходящему куда-то к ядру планеты, у меня всё больше сосало под ложечкой — словно мы и впрямь спускались в царство мёртвых, из которого ещё надо постараться, чтобы выбраться.
Ощущения были чисто физическими: словно содержимое моего желудка неведомым способом переместили куда-то в другое место, и теперь внутри моего живота — чистый вакуум.
— Она бы никогда не применила своё искусство жрицы к семье, — тихо, но настойчиво гнул Денница.
Патриция недобро прищурилась.
— Что-то ты расхрабрился, — процедила она сквозь зубы. — Никогда не понимала этого твоего слепого поклонения перед моей мамочкой.
— Просто ты не слишком близко знакома с моей, — криво усмехнулся демангел.
— Тут ты прав, — покладисто согласилась Патриция. — Высокородная демонесса Люцифуг никогда не славилась любовью к посещению детских утренников.
Наконец бесконечному и узкому, как драконья кишка, коридору пришел конец.
В торце его располагалась одна-единственная дверь.
Впрочем, её размеры с лихвой компенсировали этот недостаток.
Исполненная из дерева Гофер, дверь поднималась на необозримую из-за глухого мрака высоту, и по традиции, была сплошь покрыта резным узором.
Но вопреки этой самой традиции, то был не растительно-птичий орнамент, к которому я уже привык.
Здесь сюжетом для резчика послужили невообразимые муки, испытываемые различными живыми существами.
Их перекошенные лица и морды выражали экзистенциальный ужас, а перекрученные тела сливались в противоестественных актах совокупления.
Словом, художества эти походили на фантазии начинающего извращенца в разгаре пубертатного периода.
Самое ужасное: согласно той же традиции, под моим взглядом "художества" ожили и принялись двигаться с неожиданным сладострастием…
— Это охранительные Печати, — тихо поведала Патриция, вероятно, оценив загнанное выражение наших с Денницей лиц. — Они защищают сотрудников от злых намерений, которые могут испытывать задержанные. Ну, и вообще, от всех дурных мыслей, которые могут подумать по поводу их методов работы.
И она громко, как ребёнок в подаренный на день рождения барабан, постучала в дверь.
Одна створка медленно, с мозгодробительным скрипом, отворилась. Наверное, именно такой звук возникает, когда душу насильно исторгают из тела.
Изнутри пролился яркий золотой свет и послышалась негромкая и очень нежная мелодия, исполняемая на каком-то струнном инструменте.
Патриция зашла нам с Денницей за спины и изо всех сил втолкнула внутрь.
— Инферналия! — из-за стола, поспешно отложив арфу, поднялся…
Пухлые херувимские щёчки. Тщательно уложенные золотые завитки надо лбом. Розовый, как утренняя заря, узенький пиджачок и такие же брючки в облипку. Бровушки тщательно выщипаны, глазки подведены…
Да. Несомненно, это был ангел.
— Пришла навестить папочку?
— Васисуалий! — они обнялись и сочно расцеловались. — Я не вовремя?
— У господина Тота небольшой перекус, — многозначительно понизив голос, поведал ангельский секретарь. — А ты же знаешь, что… этому занятию НИЧТО не может помешать. Поэтому добро пожаловаться!
Подведённые глазки переместились на нас с Денницей. Оглядели с ног до головы с непередаваемым апломбом и не слишком скрываемым презрением, ничего интересного для себя не нашли, и вернулись к Патриции.
— А это кто с тобой?
— Э… мои друзья. Папа их знает.
— Ну… — по шкале Оценивающих Презрительных Взглядов нас повысили на одно деление. — Если ты так говоришь… А они дрессированные? Зубом цыкать не будут?
Уже какое-то время из-за второй двери — самой обычной, обитой коричневым дерматином; узор из обойных гвоздиков складывался в перевёрнутую пентаграмму… доносились равномерные глухие звуки: — хруммф, хруммф, хруммф.
