Марш всматривался в лишенное всякого выражения лицо сына. Неужели он действительно не понимает – из-за чего? И понял – да, это возможно, Алекс действительно не сознает, какое действие могут оказать на нормального человека его слова.
– Из-за того, что ты тут наговорил ей, – повторил он. – О миссис Льюис и о том, что она умерла.
Алекс пожал плечами.
– Я никогда не знал эту миссис Льюис. Лайза хотела поговорить о ней, но я не мог – я же ее никогда не видел.
– Дело не в этом, Алекс, – Марш не узнавал собственного голоса. – Ты еще сказал, что все умрут – и неважно, мол, когда и как, и...
– Но это же правда? – вскинул на отца глаза Алекс. – Все действительно когда-нибудь умрут. И если так, то к чему делать из этого проблему?
– Алекс, миссис Льюис убили.
Алекс кивнул.
– Но ведь из-за этого она не оживет, верно?
Марш глубоко вдохнул – и заговорил, медленно подбирая слова и глядя в упор на сына:
– Алекс, есть вещи, которые тебе придется понять... или просто принять на веру, если они сейчас для тебя ничего не значат. Я говорю о чувствах... о чувствах и об эмоциях.
– Про эмоции я знаю, – откликнулся Алекс. – Только я никогда их не испытывал.
– Вот именно. Но другие люди, понимаешь ли, испытывают их. И ты, когда выздоровеешь, тоже начнешь испытывать. Но даже сейчас тебе нужно быть осторожнее, потому что своими словами ты можешь случайно обидеть людей, которые окружают тебя.
– Даже если я сказал им правду?
– Даже если ты сказал им правду, – подтвердил Марш. – Ты должен запомнить – как бы ты ни был умен, всей правды ты все равно не знаешь. Например, ты не знаешь, что боль может испытывать не только тело, но и чувства людей. Вот почему ты обидел Лайзу. Ей... ее чувствам стало больно от того, что ты сказал. Она очень любит тебя, а из-за твоих слов ей показалось, что тебе совсем нет дела даже до нее...
Алекс молчал. Наблюдая за ним, Марш не мог понять, думает ли он сейчас над его словами. И в этот момент Алекс заговорил:
– Понимаешь, папа... я действительно не думаю, что мне, как ты сказал, до чего-то есть дело. По крайней мере, у меня это не так, как у других людей. Наверное, это и мешает мне выздороветь. И, наверное, поэтому доктор Торрес считает, что выздороветь полностью я не смогу никогда. Потому что у меня нет, как у других людей, этих самых эмоций и чувств, и, наверное, никогда не будет.
Бесстрастность тона только усилила отчаяние, сквозившее в словах сына. Внезапно Маршу захотелось взять его на руки, как он это делал, когда Алекс был еще малышом. Но сейчас это не заставит Алекса чувствовать себя увереннее и не избавит его от одиночества. Потому что Алекс не испытывал неуверенности и не чувствовал себя одиноким. Он вообще ничего не чувствовал.
Совсем ничего. И он, Марш, ничего с этим не мог поделать.
– Да, Алекс, ты прав, – сказал он тихо и, протянув руку, слегка сжал плечо сына. – Как бы я хотел, сынок, хоть чем-то помочь тебе. Чтобы ты стал таким, как прежде. Но я не в силах.
– Ничего, папа, – ответил Алекс. – Это не больно, и я все равно не помню, каким я был.
Марш безуспешно пытался проглотить застрявший в горле комок.
– Ничего, сынок, – наконец выдавил он. – Я знаю, что тебе приходится трудно, и знаю, как ты стараешься. И мы – все вместе – преодолеем все. Это я тебе обещаю. Так или иначе – но мы победим. – Марш поспешно вышел из комнаты. Он не хотел, чтобы Алекс заметил выступившие слезы.
Десять, минут спустя, собравшись с силами и взяв себя в руки, Марш спустился вниз и подошел к Лайзе.
– Он просит прощения, говорит, что вовсе не хотел обидеть тебя.
Но через четверть часа, когда Кокрэны ушли, он устало подумал – вряд ли кто-нибудь ему поверил... Сам он теперь верил только себе.
Проснувшись, Алекс с минуту не мог понять, где находится. Наконец он узнал стены своей комнаты – и в ту же минуту в мозгу с ужасающей четкостью предстал только что увиденный сон.
Он помнил его до мельчайших подробностей и готов был поклясться, что сам являлся участником сна, но в то же время понимал – это лишь сон.
Он был в доме, очень похожем на их собственный, с белыми оштукатуренными стенами и полом, выложенным плиткой. Он стоял в кухне и разговаривал с женщиной – и хотя раньше он никогда не видел ее, сразу понял: это Марта Льюис.
А потом снаружи послышался какой-то звук, и миссис Льюис пошла к двери черного хода, заговорила там с кем-то, затем открыла эту дверь и впустила его.
Сначала Алексу показалось, что в дверь черного хода вошел он сам – но тут же он понял, что, хотя вошедший юноша и был очень похож на него, кожа его была темнее, а глаза – такими же черными, как его волосы. В черных глазах горел гнев – хотя их обладатель старался и не показывать этого.
Миссис Льюис, как видно, тоже приняла этого странного гостя за него, Алекса, потому что о нем сна, казалось, забыла, а разговаривая с тем, то и дело обращалась к нему по имени – Алекс.
Она предложила ему стакан колы, тот взял его, но сделал всего пару глотков – резко поставил его на стол и шагнул к миссис Льюис.
