Он протянул мне листок, и мне пришлось на ватных ногах возвращаться к столу и брать лист бумаги. «Служебное расследование» было написано в самом верху. Я бегло прочитала документ. В нём заявлялось о моём несоответствии занимаемой должности ввиду каких-то недочетов в документообороте, несвоевременной сдачи отчетности и превышении полномочий в каких-то там процессах. Я второй раз за последние полчаса ощутила, как мое лицо будто бы умерло, а потом опять ожило. Скорее всего, я красная как рак. Конечно же, при желании можно на любого сотрудника нарыть какие-нибудь факты и недочёты, но не это меня ранило. Этот гад всё продумал заранее и припрятал в рукаве этот позорный козырь. Это было самое настоящее предательство. А я-то его любила и еще час назад была уверена, что моя жизнь прекрасна, а я любима.
Я бросила листок на стол, развернулась на каблуках и молча пошла к выходу.
— Заявление у Марины подпиши! — неслось мне вдогонку.
Я вышла и увидела листок и ручку, которую протягивала мне его секретарша. Это было отпечатанное на компьютере заявление об увольнении по собственному желанию, оставалось только поставить подпись. «Без отработки … по соглашению сторон». Черкнула закорючку и, не глядя на Марину, пошла к своему кабинету. Предстояло собрать вещи.
Вяло оглядев стол, я взяла только любимую кружку, пачку нераспечатанных колготок из ящика стола и свою сумочку. Ничего отсюда забирать не буду, ценного всё равно ничего нет. Молча обошла стол и вышла, не попрощавшись.
Открыла дверь машины, забросила туда сумочку и быстро шмыгнула внутрь. Ремень, ключ, ручник. Я стремительно выехала с парковки, как будто за мной гнались черти. Радио включилось автоматически и из колонок запела Ирина Дубцова:
Разорвиии канаты между нами
Когда-то был пламя… Обожгиииии.
Разведииии в Москве мосты, ты можешь
И пропади, ты должен, пропадииии…
Слёзы хлынули из глаз. Я съехала на обочину и уткнулась в руль. Ревела в голос так, что боялась сорвать горло. Мне было так жаль себя, свою любовь, свои надежды. Я вспоминала, как Рома впервые обратил на меня внимание. Как я смотрела на его обаятельную улыбку и таяла. Как он заходил будто бы между прочим, но неизменно говорил мне комплименты. Первые прикосновения. Поцелуи. Как я не устояла, хотя и знала, что он женат. Наш головокружительный роман. Цветы, подарки, любовь….
Я плакала, пока не кончились слёзы и прекратилась нервная икота. Хотелось спать, и я завела мотор, чтобы поехать домой и вырубиться. Завтра вторник, но мне теперь никуда не надо. Можно спать, сколько захочу. На автопилоте я доехала до дома и даже припарковалась у подъезда, потому что время было обеденное. Я теперь безработная, и неожиданно у этого обнаружился маленький плюс.
Открыв дверь своим ключом и мечтая о тишине и теплой кровати, я вдруг услышала странные звуки. Дома кто-то…целовался. Я осторожно скинула туфли и прокралась в комнату. На подоконнике у окна какой-то незнакомый мужик целовал мою маму.
Я пялилась на них во все глаза и даже забыла дышать. Сумочка неожиданно вывалилась из руки и произвела эффект разорвавшейся бомбы. Мужик шустро отпрыгнул от мамы и я успела заметить расстегнутую на её груди рубашку. К такому я была не готова.
— Таня? — мама удивилась не меньше меня. Запахнув на груди ткань, она обошла мужика и стремительно подошла ко мне. — Ты плакала? Что случилось?
Я повернула лицо в сторону зеркала и увидела зареванное опухшее лицо. К щекам прилипли мокрые пряди, а губы раздулись на пол-лица, как после инъекций. Я мотнула головой и прошлепала в свою комнату, громко хлопнув дверью. Там я, не раздеваясь, плюхнулась на кровать и снова заревела. Жизнь была бесповоротно испорчена.
***
Утро было серым и безрадостным. Улицу заволокло тучами, они низко висели над городом и навевали тоску. Вставать не хотелось, но мочевой пузырь звал и еще жутко хотелось кофе. Я поднялась, посидела, и, наконец, поползла в сторону туалета. На кухне сидел вчерашний мужик и возил вилкой по тарелке. М-да.
Из зеркала на меня смотрела вчерашняя я, но глаза были красными и опухшими. Вчера я прожила гнев и отрицание, и сегодня, видимо, пришло время депрессии. Я смыла вчерашнюю косметику, ополоснула лицо, почистила зубы. Но лучше не стало. Пришлось всё же выбираться из ванной и плестись на кухню.
— Танечка, с добрым утром! — преувеличенно громко откликнулась мама на моё вторжение. — Кофе будешь?
Я пробормотала «Угу» и протиснулась на своё место за столом. Мужик ел яичницу и не смотрел на меня. Возле него изумительно пахла фигурно выложенная колбаса на тарелке, рядом лежал свежайший хлеб из пекарни и ароматный кофе, который дразнил мои ноздри. А для меня ты так не стараешься, мама.
— Это Николай. Э-э-э … Антонович, — беспомощно улыбалась мама. — Вот, познакомься. Это, Николаша, моя дочка. Танечка.
Всё вместе было таким неуместным и фальшивым, что мне захотелось поскорее спрятаться и удрать с кухни. Но со вчерашнего утра у меня во рту не было ни крошки, и поэтому я выразительно покосилась на сковородку и спросила:
— А ещё яичница есть?
