В соответствии с программой на трибуну поднялся местный поэт и начал читать ужасные стихи. Читал он тоже скверно, и температура на площади, казалось, внезапно повысилась еще на несколько градусов. Отец Констанцо расстегнул сутану почти до пупа и утер платком вспотевшую грудь. Командир карабинеров последовал его примеру и расстегнул насквозь пропотевший китель. Бывший мэр Беллоротондо, не поднимаясь со своего стула, вырвал веер из рук жены и стал судорожно им обмахиваться. Несколько карабинеров в почетном карауле стояли покачиваясь, и казалось, что они тоже вот-вот упадут в обморок.
Мэр выглядел все более и более жалко. Он снял пиджак и ослабил узел галстука, а сам галстук забросил за спину. Растрепанная челка прилипла ко лбу, рубашка обрисовала потный живот. Мэром овладела паника, но неожиданно, когда все уже боялись худшего, на него вдруг снизошло спасительное озарение: он захлопал в ладоши, показывая таким образом, что чтение стихов окончено; остальные, не желая больше ни минуты терпеть эту убогую декламацию, подхватили аплодисменты. Поэт вообразил, что восторги адресованы его стихам, и, дождавшись момента, когда публика немного утихла, попытался продолжить чтение с еще большим воодушевлением. Тут мэр в ужасе подскочил к нему, обнял и увел с трибуны. Площадь ответила бурными аплодисментами, самыми искренними с того момента, как Маурицио-младший сменил на посту своего отца.
Однако идиллия в отношениях народа и власти была недолгой и развеялась как дым, когда мэр снова появился на трибуне, достал из кармана наброшенного на плечи пиджака пачку листов и явно вознамерился зачитать речь, которую приготовил для епископа и губернатора. Гул недовольства пробежал среди собравшихся.
– С этого придурка станется читать до тех пор, пока все карабинеры не попадают с ног, – громко сказал один из ветеранов, наблюдая за происходящим рядом с Тощим в тени рожкового дерева.
Должно быть, мэр его услышал, а может быть, он еще не пришел в себя после овации, которой удостоили его жители, потому что неожиданно сжалился над несчастными земляками, бывшими на грани обморока, и решил облегчить их участь. Он сунул свою речь обратно в карман, спустился с трибуны, подошел к памятнику и одним движением сорвал с него итальянский флаг, открыв новую памятную доску с выгравированными именами сорока двух местных уроженцев, павших в Большой войне. Затем вернулся на трибуну и прокричал:
– Памятник открыт! Да здравствует Беллоротондо! Да здравствует Италия!
Площадь ответила ему новой овацией и – неожиданно – криками «Да здравствует мэр!». Сам мэр удивился больше всех. Люди были счастливы, что можно пропустить остальные пункты программы. Вот-вот должен был начаться праздник.
– А «Королевский марш»? – умоляющим тоном спросил мэра командир карабинеров.
– Распорядитесь сами. Только, прошу вас, пусть оркестр не затягивает. Давайте уже покончим с этим.
Оркестр заиграл первые такты «Королевского марша». Вдруг в толпе несколько ветеранов во главе с Тощим затянули первый куплет гимна Мамели,
Музыканты были настроены празднично, так что, уловив дух протеста, витавший на площади, они недолго думая поддержали большинство. Повернувшись спиной к командиру карабинеров, который все еще пытался заставить их исполнять «Королевский марш», они бодро заиграли начало гимна
Анджело наблюдал за происходящим из сада палаццо, стоя по ту сторону стены, и, убедившись в полной победе республиканского гимна над «Королевским маршем», дважды перекрестился. Он унаследовал дом, и не прошло и месяца со дня смерти Анджелы Конвертини, как переехал, что недвусмысленно свидетельствовало о его жажде быть признанным в качестве нового Синьора Беллоротондо.
