В «Крапивном магазине» не продавали крапиву, поэтому его название долгое время оставалось загадкой для Лэй Жун. Только спустя много лет ее вдруг осенило, что «Крапивный магазин» на самом деле был «кооперативный», она просто не могла правильно расслышать слово из-за бабушкиного хэбэйского деревенского выговора. В действительности это была просто небольшая лавка на их улице.
Идти по залитым солнечным светом улочкам, сжимая теплую бабушкину руку, было здорово. Лэй Жун любила, сощурив глаза, смотреть на обшарпанные кирпичи стен, обколотую черепицу на крышах домов, на траву, пробивающуюся сквозь трещины; все казалось ей сказочным, иначе почему солнечный свет играет на стенах и крышах такими золотыми отблесками?
Тогда, дергая бабушку за руку, она просила:
– Ну расскажи что-нибудь, ну расскажи…
– Ладно, я расскажу сказку о переулке Свечей. – Бабушке бинтовали ноги[82], и хотя потом и перестали это делать, она все равно прихрамывала при ходьбе, и сказка, которую она рассказывала, подрагивала в такт ее шагам. – Давным-давно на улице Свечей жила пожилая женщина по фамилии Ли, все называли ее матушка Ли…
Сказка закончилась, Лэй Жун ничего не запоминала, помнила только, как продавец в «Крапивном магазине» протянул бабушке пакет из серой бумаги. Внутри были конфеты.
Бабушка наклонилась, вынула один желтый блестящий шарик:
– Хочешь съесть сейчас?
Лэй Жун помотала головой:
– Съедим дома вместе с Ху Ху.
Дома, как только Ху Ху увидел пакет, его глазки сразу заблестели, он выхватил конфеты и никому не отдавал. Бабушка уговаривала его так и сяк, но все без толку. В конце концов она рассердилась:
– Твоя сестра думает о тебе, почему ты не хочешь поделиться?
– Она мне не сестра! – вдруг крикнул Хуянь Юнь.
– Если не сестра, то кто? – продолжала сердиться бабушка.
– Ее просто нам отдали, она нам не родная – все так говорят. – Тоненький голосок Хуянь Юня от злости сорвался на визг. Бабушка тут же схватила веник и разок как следует огрела его, отчего он даже заревел.
Лэй Жун, оторопев, стояла в углу около большого шкафа для одежды. Это было самое темное место во всем доме. Она надеялась, что никто не заметит, как истекает кровью ее маленькое сердце… Когда она играла с соседскими детьми, ее часто дразнили «приемыш, приемыш», и эти насмешки больно ранили ее.
Она спрашивала бабушку, почему они так говорят, и бабушка всегда сердито отвечала:
– Не слушай чепуху, которую говорят эти маленькие негодники!
Сегодня, когда Хуянь Юнь повторил их слова, она твердо поверила, что это правда. Возможно, дети многого не понимают, но они поразительно точно могут отделять правду от лжи.
Бабушка не родная, дедушка не родной, младший брат тоже; можно сказать, она не ровня даже битым кирпичам, расколотой черепице и траве, выросшей на них; ей не на что опереться, у нее нет корней… С этого дня Лэй Жун стала еще более скромной, стала еще чаще уступать, даже в ущерб себе, никогда сама ничего не просила, не требовала, и, наоборот, когда другим что-то было нужно, даже если у нее отбирали силой, она терпела все молча.
Когда взрослые хвалили ее хороший характер, только бабушка видела плещущееся в ее зрачках горе, ведь эту выдержку и терпение она взрастила в себе исключительно для того, чтобы не утратить последнее достоинство и отвергнуть жалость. Не слишком ли жестоко для пятилетней болезненной девочки?
В результате часто случалось так: когда Лэй Жун с бабушкой ходили за покупками, стоило девочке задержать взгляд на каких-то сладостях, игрушках, красивой одежде, на следующее утро она с удивлением обнаруживала их лежащими рядом со своей кроватью. Когда Лэй Жун слышала за дверью стрекотание бабушкиной швейной машинки, слезы беззвучно катились у нее по щекам.
Но все же от слова «приемыш» на душе у ребенка остается слишком глубокая рана, и за много лет эта рана так и не затянулась.
В младшей школе пометка «временный ученик» заставляла Лэй Жун все время ощущать свою неполноценность, жить как мышь, забившаяся в уголок в классе. В начале средней школы Лэй Жун перестала быть прежней тихоней. Вероятно, дело было в физических изменениях, связанных с приходом юности, а возможно, в меняющемся характере – так изломы ветвей дикой сливы встречают освобождение, которое дарует им приход весны. Каждый день она проводила в компании мальчишек-хулиганов из школы. Когда бабушка узнала об этом, хорошенько отчитала ее. Бабушка не училась в школе, ее грамотности хватало только на то, чтобы написать свое имя, поэтому, когда она ругалась, все время повторяла: «Если ты сейчас не будешь учиться, что потом будешь делать?» Лэй Жун не обращала на нее никакого внимания, часто бросаясь словами, которые вонзались в сердце бабушки острыми кинжалами.
Оказалось, если ночи напролет читать романтические истории и играть в компьютерные игры, то единственный результат, которого можно добиться, – это постепенное и синхронное снижение успеваемости и остроты зрения. Бабушка решила, что так дальше продолжаться не может, и отвела Лэй Жун на прием в ближайшую клинику традиционной медицины «поставить бобы»[83].
