Фабричный город, очень старый, пыльный, грязный, расположившийся в долине между гор Южного Урала. Улицы узкие, в большинстве своем неасфальтированные. Здесь я наиболее резко почувствовал осень 1955 года. Резкий ветер с какой-то озлобленностью срывал с деревьев побуревшие листья и гонял их по улицам и тротуарам. В лесах еще сохранилась листва, но в городе деревья стоят уже оголенные.
Вчера в Златоусте в Доме культуры «почтового ящика» я сделал сотый концерт.
Приехали утром поездом «Златоуст—Уфа». Состав подошел к перрону под проливным дождем. Пришлось немного обождать. Думал, что нас не встретят. Но тут же подъехал небольшой автобус. Сложнее обстояло дело с гостиничными номерами, поскольку согласно телеграмме нас ожидали к 8 ч. вечера.
Вчера вечером сидел в ресторане гостиницы с неким типом, которого смутно помню, по-моему, администратором из Мурманска, а сейчас он уже чтец — Розанов Александр Павлович. Он рассказал о судьбе Жени Златорунского. Перед своим арестом Златорунский работал директором ансамбля Северной песни и пляски, где худруком была Колотилова[49]. Оба ненавидели друг друга. Победила женщина, как обычно своей хитростью. Он растратил около 47 тысяч. Не успели собрать деньги. Скоро он должен освободиться, но ему будет запрещено заниматься театральной деятельностью.
Рассказал, чему я не особенно верю, что в Уфу приезжал Лемешев на четыре оперных спектакля. Сделал 4 аншлага, но пением публика осталась недовольна, а также его внешностью: облысел, растолстел, обрюзг. Пьет и бросается на любую. Своего рода сатириазис! Вот насчет сатириазиса я что-то не верю. А насчет внешности — очень даже рад, не одному мне стареть.
В Доме культуры соляного завода за кулисами было холодно. Петь не было никакого настроения. Голос все ж таки устает от таких переездов, плюс я не обедал. Впервые почувствовал головокружение, наверно, скоро буду отдавать концы.
После концерта подошли два летчика. Один попросил разрешения пожать мне руку. Он оказался югославом (сербом), который никогда меня раньше не слышал и знает лишь по пластинкам. Второй слушал меня во время войны.
При выходе из автобуса у меня опять закружилась голова. Я шел, шатаясь, что заметил уфимский администратор и предложил мне руку. Неужели это симптомы старости и смерти?! Сейчас схожу в одно место, почищу зубы, смажу нос и моментально спать. Спать, чтобы хоть во сне уйти от всех своих мыслей, несбыточных желаний. Публика на концерте (№101) была теплая, но я пел слабо. Голос сиплый, противный. Завтра, судя по закату, должна быть хорошая погода. Проверим свои познания по метеорологии.
Проснулся, ощущения головокружения нет. В горле пересохло. Очевидно, для закапывания в нос мне дали ментол без вазелинового масла.
Узнал, что все жильцы гостиницы по нашему коридору были на концерте.
По городу расклеены афиши, извещающие, что в к/т «Салават» состоятся выступления Петра Алейникова[50] и каких-то Елены Межерауп, Астрова, Бугрова, Ласточкиной и других. Мармонтов рассказывает, что Челябинская филармония Алейникова не приняла, отказалась от гастролей пьяных кинозвезд. Оказывается, Крючков тоже что-то натворил, и вот, памятуя это, директор филармонии Королев счел благоразумным не допускать подобных концертов.
В этом городе есть действующая церковь, которая в шестом часу утра и вечера трезвонит в свой колокол, призывая всех верующих к заутрене и вечерне. Как-то я сегодня спою?
Вчера «скрепя душу» зашел к Пименовым, пригласившим меня на его день рождения (32). Подарка ему я не собирался делать и решил подписать книгу Ф. Купера «Зверобой» — «чем бы говно не тешилось, лишь бы не воняло».