Более разумно взглянуть на процессы жизни «недорентных», то есть обладающих значительной, но не зашкаливающей рентой государств, с точки зрения систем распределения ренты. Государства с существенной долей ренты в экономике отличаются прежде всего значительными дополнительными доходами, не связанными с трудом больших масс населения, и потому легко консолидируемыми в руках элиты или тоталитарной власти. Эта возможность консолидации, естественно, привлекает в политику тех, кто стремится к обогащению, и параллельно позволяет власти «стерилизовать» политический ландшафт, ликвидировав независимые потоки капитала. Это ведет к резкому росту вероятности формирования автократических или автаркических режимов, которые укрепляются за счет консолидации денежных потоков и экономических ресурсов, но и приводит к росту вероятности внутриэлитного конфликта за контроль рентных ресурсов. Исключение, как видно из практики, составляют страны, в которых демократические институты развились и укрепились задолго до формирования рентной экономики. Таким странам (к ним относятся, в частности, Норвегия, Канада, Австралия и пр.) не угрожает тоталитаризация: развитые институты гражданского общества нейтрализуют возможные попытки консолидации капитала.
В рентных государствах власти и/или контролирующие элиты располагают дополнительными ресурсами разного объема в зависимости от того, какова доля ренты и каков подушевой ВВП в стране. Эти дополнительные ресурсы используются властью (элитой) в своих интересах, в первую очередь для укрепления власти. В таком государстве оппозиционные элиты и население всегда стоят перед выбором – бороться за смену власти или согласиться с имеющейся. При этом выгоды и риски того и другого постоянно сравниваются. Как показывает практика, чем выше доля ренты и сам ВВП на человека, тем одновременно больше возможностей у власти «покупать» силовые структуры и коррумпировать оппозицию, и выше риски населения и оппозиции: в условиях относительно высокого ВВП на человека и большой ренты население может слишком много потерять от нестабильности, которая создается в процессе смены власти.
Именно поэтому страны, где очень высока доля ренты (Саудовская Аравия, Азербайджан после конца 1990-х годов, Кувейт, Россия до 2014 года и пр.), так стабильны. С другой стороны, страны, уровень ренты в которых ниже и сам ВВП меньше, испытывают постоянный стресс: властям не хватает средств на «умиротворение» народа и оппозиции, силовые структуры, не получая достаточного финансирования, стремятся играть в свою игру, а соблазн побороться за контроль над рентой уже достаточно велик. Если нарисовать график, на котором по абсциссе отложен ВВП на душу населения, а по ординате – доля ренты в ВВП, выделится прямоугольник – с долей ренты от 5–6 % до 12–13 % и подушевым ВВП от нуля до примерно $12 тыс., где компактно расположено два десятка стран. Их постоянно сотрясают «оранжевые» и другие революции, перевороты, волнения. Что объединяет Тунис, Египет, Сирию и Украину? Только то, что при подушевом ВВП от $3 тыс. до $6 тыс. они имели на момент начала революций долю ренты в ВВП в пределах 8–12 %[587][588]. Россия сегодня опасно приближается к этому прямоугольнику с ее $8,5 тыс. подушевого ВВП и 14 % ренты [589].
Похоже, что важное значение имеет также изменение доли ренты и ВВП во времени. Страны, у которых ВВП и доля ренты в нем растут, выглядят существенно более стабильными, чем страны, у которых они падают. Это неудивительно: субъективное ощущение доходов и рисков всегда сравнительно по характеру, и в процессе падения ренты и ВВП и оппозиция, и население значительно быстрее приходят к выводу, что им «нечего терять». Неудивительно также, что страны, в которых доля ренты падает, а сам ВВП растет, являются значительно более стабильными: рост в этой ситуации свидетельствует о нересурсном развитии, которое отвлекает значительные силы и энергию как населения, так и оппозиции.
Отдельно стоит обсудить связь ресурсов (в первую очередь нефти) и внешних конфликтов. Нефть была и всё еще остается стратегическим сырьем, конфликты за обладание которым не редкость. С 70-х годов прошлого века по разным оценкам от 25 до 50 % всех войн в мире были вызваны желанием иметь контроль над нефтяными ресурсами либо были возможны благодаря использованию нефтяных доходов [590]. Например, Колган выделяет восемь видов инспирированных нефтяными доходами конфликтов, в том числе просто войны за ресурсы, войны, вызванные возможностью рентных режимов выделять средства на финансирование выгодных им по тем или иным причинам милитаризованных сил вне границ петрогосударств или на собственную агрессию, и даже войны, обусловленные существенными изменениями демографии (например, когда приток мигрантов в богатые петрогосударства создает в них базу для формирования экстремистских групп).
