Целительная энергия, которую я вливал в него, стала своего рода «троянским конём». Она усыпила бдительность его души, позволила моим тёмным «швам» проникнуть внутрь и не быть отторгнутыми.
Я получил новую, чудовищную в своём потенциале силу — способность подавлять чужую волю, не убивая и даже не калеча носителя.
Этическая сторона вопроса была… сложной. И важной для меня.
Поднимать мертвецов — одно дело, им, по большому счёту, уже всё равно. Их души давно покинули этот мир, остались лишь пустые оболочки, глина для работы. Но порабощать живых, превращать их в послушных марионеток, сохраняя при этом иллюзию их собственной воли… Это было против моих принципов.
С другой стороны — какой инструмент!
Свиридов сейчас — человек, которому можно доверять. Абсолютно.
Который не предаст, не продаст, не усомнится, не подведёт. Мои глаза, уши и руки в этом мире, где я был так одинок. Мой первый верный солдат. Пускай он получился случайно. И в будущем неизвестно, буду ли я ещё производить таких. Сейчас он у меня был.
Теперь понятно, почему не было благодарности с его стороны. Он теперь навсегда привязан ко мне.
Я смотрел на Свиридова, который покорно лежал в своей кровати, и холодный расчёт Архилича вытеснил все ненужные рефлексии.
Пока я буду просто наблюдать. Изучать этот феномен. Понять его границы, его слабости, его побочные эффекты. И использовать только в самом крайнем случае.
В конце концов, я врач. А не работорговец.
От размышлений о новообретённой власти и её потенциале пришлось отвлечься.
В этом мире, помимо великих открытий, существовала и рутина. У меня были другие, более приземлённые дела — например, телефон Кирилла Красникова, того самого парня из приёмного покоя, который всё ещё лежал в коме и которого я спас пару дней назад.
Телефон, который мой верный Нюхль добыл для меня почти неделю назад из сейфа главной медсестры, так и не был взломан, хотя я регулярно напоминал о нём айтишнику.
Пришло время нанести личный визит.
Подвальный кабинет IT-отдела встретил меня привычным запахом горелого пластика, канифоли и дешёвого, но крепкого кофе.
Местный компьютерный гений, тощий парень лет двадцати пяти с толстыми линзами очков и вечно взъерошенными волосами, сидел, сгорбившись, над вскрытым системным блоком, напоминая хирурга, проводящего сложную операцию на мозге.
Вокруг него на столах, полках и даже на полу громоздились горы разобранных компьютеров, мотки проводов, платы и прочая техническая требуха.
— Гена, — окликнул я его. — Как продвигается мой заказ? Телефон пациента Красникова.
Айтишник вздрогнул, как от удара током, и, выронив паяльник, резко обернулся. На его лице отразилась чистая, незамутнённая паника.
— Ой, доктор Пирогов! Здравствуйте! Я… э… столько дел навалилось, вы не представляете…
— Ты забыл? — мой голос был спокойным, почти дружелюбным, но я вложил в него ровно столько холода, чтобы он почувствовал угрозу.
— Не то чтобы совсем забыл! — замахал он руками. — Просто… приоритеты, вы же понимаете? Главврач Морозов требовал срочные отчёты по расходу магических кристаллов, потом главный сервер бухгалтерии полетел…
Я медленно подошёл к его столу и положил руку ему на плечо. Через кончики пальцев я пустил в него микроскопическую толику моей родной, некромантской энергии.
Совсем чуть-чуть. Как щепотку яда в бокал с вином. Ледяной холод мгновенно просочился сквозь тонкую ткань его рубашки.
— Гена, — произнёс я тихо, почти ласково, но от этого тона у него, кажется, волосы на затылке встали дыбом. — Послушай меня очень, очень внимательно. В этом телефоне, возможно, единственная ниточка к семье парня, который лежит у нас в коме. Его родные, скорее всего, не знают, где он. Может быть, уже похоронили пустое место на кладбище. И если ты к вечеру не взломаешь этот проклятый телефон и не дашь мне список его последних звонков, я лично прослежу, чтобы твой «синдром компьютерной шеи», на который ты постоянно жалуешься, перешёл в стадию полного, необратимого паралича. А если справишься, то больше никаких жалоб на шею у тебя до конца жизни не будет. Ты меня понял?
Я слегка сжал его плечо. Некромантский холод, который до этого был лишь лёгким морозцем, пробрался глубже, касаясь самых нервных окончаний.
Гена побелел как полотно. Его глаза за толстыми линзами очков расширились от ужаса.
— К-конечно, доктор! Всё понял! К вечеру всё будет! Обещаю! Клянусь мамой!
— Вот и славно, — я убрал руку и улыбнулся своей самой ободряющей, врачебной улыбкой. — Я знал, что на тебя всегда можно положиться.
Оставив айтишника, который теперь трясущимися руками пытался подключить телефон к какому-то сложному устройству, я поднялся наверх, в палату интенсивной терапии.
Кирилл Красников лежал всё так же. Без изменений. Бледный, худой, опутанный проводами. В коме. Это уже было не просто последствием его недуга, который я предотвратил. Здесь было что-то ещё. Что-то, что удерживало его сознание в этой серой, безвременной зоне.
