Уверенность уличного короля на лице Паши сменилась ужасом человека, который понял, что перешёл дорогу не тем людям. Даже последняя шпана на Хитровке знала, что значит разозлить один из старейших аристократических родов Империи.
— Скажи, где сейчас прячутся Волки, — продолжил я, понизив голос. — И может быть, я что-то придумаю. Поговорю с графом. Уговорю его смягчить наказание. Лет двадцать каторги в северных рудниках вместо медленного подвешивания за рёбра. Как тебе такое предложение?
— Ничего не скажу! — заорал он, но в его голосе уже слышалась неуверенность.
Долгоруков, не говоря ни слова, шагнул вперёд и большим пальцем надавил ему на сонную артерию, в особую точку за ухом. Паша захрипел и согнулся, его лицо побагровело.
— Я всех твоих людей, которых мы сейчас упаковали, по одному перестреляю, — добавил Ярк таким будничным тоном, словно обсуждал погоду. — Начну с самого младшего и буду медленно подниматься по иерархии. А ты будешь смотреть. У нас много времени.
Паша сломался быстрее, чем сухая ветка под сапогом.
— Ладно! Ладно! Хватит! — захрипел он. — У нас война была! Последние две недели! Резня! Волков мы помяли, но и нам досталось! Половина моих людей в могиле!
— Где они сейчас? — я наклонился к нему.
— На старом складе… на Пресне. Бывший сахарный завод Арслановых. Там отсиживаются, зализывают раны.
— Точный адрес?
Паша, задыхаясь, назвал.
— Поехали, — скомандовал Ярк своим людям. — Этих всех упаковать и на базу Ливенталей. Потом разберёмся. Допросим обстоятельно.
— А со мной что? — заныл Паша, когда его поволокли к фургону.
— А ты молись, чтобы твоя информация оказалась точной, — я похлопал его по плечу. — Георгий Александрович — человек слова. И очень любит, когда ему предоставляется возможность сдержать обещание.
Я сел обратно в машину. Идеальная командная работа. «Добрый полицейский», «злой полицейский» и «очень злой полицейский». Классика, которая никогда не устаревает. Особенно когда «полицейские» — это потомственный аристократ и начальник охраны графа.
Охота продолжается.
Кортеж беззвучно тронулся с места. Мы ехали через промышленные районы Пресни — бесконечные заборы, серые стены складов и закопчённые трубы старых заводов. Долгоруков и Ярк молчали, каждый думал о своём. Первый, очевидно, предвкушал предстоящую битву. Второй — методично просчитывал план штурма. Я же просто смотрел в окно, позволяя своему разуму отдохнуть перед следующим этапом.
Через десять минут мы прибыли к цели. Бывший сахарный завод Арслановых представлял собой унылое зрелище — огромное, полуразрушенное здание из красного кирпича, окружённое ржавым забором. Наши машины остановились за квартал до него, чтобы не привлекать внимания.
Мы вышли втроём, оставив Аглаю в автомобиле, и дальше двинулись пешком. Люди Ливенталя тенями скользили по заброшенным улочкам следом.
Мы медленно двигались к массивной железной двери склада.
С каждым шагом атмосфера становилась тяжелее. Я активировал некро-зрение. Потоки Живы здесь были не просто слабыми. Они были искажены, разорваны в клочья. Словно что-то прошло по этому месту, как кислота, выжигая саму жизненную энергию из стен и воздуха.
Некромантия? Нет, не похоже. Почерк другой. Слишком хаотичный, слишком… голодный. Но что-то, определённо связанное со смертью, устроило здесь пир.
— Как-то тихо тут, — пробормотал Долгоруков, и его обычная бравада куда-то испарилась. Его голос прозвучал необычно глухо. — Даже крыс не слышно.
— Слишком тихо, — согласился я.
— Не нравится мне это, — добавил Ярк. Это был не страх. Это был диагноз. Ярк констатировал, что у «пациента» — этого места — очень плохой прогноз.
Дверь была приоткрыта. Из щели тянуло холодом и чем-то ещё — тем особенным, сладковатым запахом старой крови и отчаяния. Запахом, который бывает в местах, где смерть уже давно закончила свою работу и оставила свой автограф на стенах.
Ярк, не говоря ни слова, толкнул дверь ногой.
Комната внутри была почти пустой.
Только у дальней стены виднелась одинокая фигура. Она была застывшей, неестественной композицией. В комнате, привалившись к стене, сидел Алексей Волк-Ветров.
Поза его была неестественной — голова запрокинута под странным углом, руки безвольно лежат на коленях ладонями вверх. Глаза широко открыты и смотрят в пыльный потолок невидящим взглядом.
На его груди зияла огромная, рваная рана, словно кто-то вырвал кусок плоти вместе с рёбрами. Кровь давно засохла, превратившись в бурую, потрескавшуюся корку.
Вокруг него лежали его люди. Без признаков жизни.
Я подошёл ближе, присел на корточки, действуя как врач, а не как детектив. Я не искал улики, я констатировал смерть. Я проверил пульс на сонной артерии. Ничего. Прикоснулся к коже на его шее.
Холодная, уже началось трупное окоченение.
— Мёртв. Минимум сутки, — констатировал я ровным, клиническим тоном.
Я посмотрел на ошеломлённые лица Ярка и Долгорукова.
— Это катастрофа, господа, — продолжил я. — Наша задача только что стала на порядок сложнее.
