— Что… что это за тварь⁈ — голос Ярка, закалённого ветерана, дрогнул от чистого, незамутнённого шока.
— Тихо! — прошипел я через плечо. — Это Аглая! Она превратилась в метаморфа!
— Аглая⁈ — Ярк шагнул вперёд. — Но… но как⁈ Это невозможно!
Его возглас, полный отчаяния, словно сорвал спусковой крючок. Метаморф зарычал громче, делая шаг в нашу сторону. Когти заскребли по паркету, оставляя глубокие, дымящиеся борозды.
— Тихо, Аглая, тихо, — я продолжал приближаться, сокращая дистанцию. — Никто не причинит тебе вреда. Ты в безопасности. Всё хорошо. Сейчас мы тебе поможем…
Долгоруков, бледный как полотно и с кровавыми царапинами на лице, попытался отползти ещё дальше от метаморфа.
— Это же полная жесть! — истерично выкрикнул он. — Полнейшая, беспросветная жесть! Мы же только что мило ужинали! Обсуждали поэзию Пушкина! Она цитировала «Евгения Онегина»! Смеялась над моими шутками про министерские интриги!
Он попытался встать, но сломанная рука не дала ему опереться, и он снова рухнул на паркет.
— И вдруг — БАЦ! — её лицо начинает меняться! Удлиняться! Покрываться шерстью! Она превращается в эту… эту тварь! Просто взяла и превратилась! Без предупреждения! Без «извините, Михаил Петрович, я сейчас стану трёхметровым монстром»! — в панике продолжал он.
Долгоруков судорожно озирался, ища пути отступления.
— Я думал, она пошутила сначала! Какой-то фокус, иллюзия! В Париже видел такое в кабаре! Но потом она встала, и стол разлетелся в щепки! А когти! Вы видели эти когти⁈ Они как сабли! — он повысил голос до визга.
В таком состоянии Долгоруков не понимал, что этими разговорами лишь привлекал к себе внимание зверя.
Метаморф-Аглая издала низкий, утробный рёв, от которого задрожали не только оставшиеся целыми стёкла, но и хрустальные подвески на люстрах.
Звук был такой силы, что у меня заложило уши, а один из охранников инстинктивно зажал их ладонями.
Рёв перешёл в рычание — глубокое, вибрирующее, исходящее откуда-то из глубины её грудной клетки. Это был звук угрозы, от которого древние инстинкты человека кричали: «Беги!»
Она сделала шаг к нашей группе.
Когти оставили новые борозды в паркете, прорезая дерево как масло.
Четверо охранников Ярка — все бывшие военные, прошедшие не одну кампанию — инстинктивно вскинули свои винтовки. Это были не парадные пистолеты для красоты, а тяжёлое боевое оружие — воронёная сталь, рукояти потёрты от долгого использования.
Щёлк! Щёлк! Щёлк! Щёлк!
Четыре курка встали на боевой взвод. Звук был как погребальный звон — последнее предупреждение перед выстрелом.
— НЕ СТРЕЛЯТЬ! — заорал Ярк с такой силой, что его голос перекрыл даже рычание метаморфа. — ПАЛЬЦЫ ПРОЧЬ ОТ СПУСКОВЫХ КРЮЧКОВ! ЭТО ПРИКАЗ!
Охранники замерли в нерешительности. Их лица выражали внутреннюю борьбу — инстинкт самосохранения против воинской дисциплины.
— Но господин полковник… — начал один из них, не опуская оружия.
— Я СКАЗАЛ — ОПУСТИТЬ СТВОЛЫ! — Ярк рявкнул ещё громче. — Это дочь графа! Выстрелите в неё — и я лично прослежу, чтобы вас повесили!
Охранники нехотя опустили стволы, но не убрали их в кобуры — держали наготове, пальцы возле спусковых скобок.
Ярк повернулся ко мне, и я впервые увидел на его обычно непроницаемом лице отчаяние. Этот человек, прошедший три войны, видевший смерть сотен людей, сейчас выглядел абсолютно потерянным.
— Доктор Пирогов, умоляю: скажите, что есть способ! — он шагнул ко мне, его голос, обычно ровный и командный, сорвался. — Можно ли как-то остановить её, не убивая? Не причиняя серьёзного вреда?
Он понизил голос до напряжённого шёпота, но я слышал дрожь в нём.
— Это же дочь графа! Его единственная дочь! Он души в ней не чает! Если с ней что-то случится… Если она погибнет… — он не договорил, но все присутствующие прекрасно поняли недосказанное.
Граф Ливенталь обожает Аглаю больше жизни. После смерти жены она — единственный свет в его окне. Если она погибнет, головы полетят у всех причастных. И это не было фигурой речи — у графа было достаточно власти, чтобы организовать настоящую, публичную казнь.
— К тому же, — добавил Ярк ещё тише, и в его голосе прозвучала настоящая боль. — Я знаю её с пелёнок. Нянчил на руках, когда была младенцем. Учил ездить верхом. Она мне как родная племянница…
Это был не долг службы. Это была любовь. Свирепая, отцовская любовь, которая делала его предсказуемым и, следовательно, полезным.
— Можно, — кивнул я. — Но предупреждаю — ей это не понравится.
— В каком плане «не понравится»? — напряжённо спросил Ярк, хватаясь за мои слова как утопающий за соломинку.
Мы говорили быстро. Было время, пока метаморф оставался в одном положении и не нападал. Но это ненадолго…
— В ментальном и психологическом. Придётся подавить её волю, временно отключить все высшие функции её сознания.
— И какие последствия? — дрожащим голосом спросил Ярк.
Пока была возможность, я отвечал на его вопросы. Мне и самому не нравилось то, что придется сделать.
