Рудаков не идиот, он бы не стал подсовывать мне случай с очевидным диагнозом, который можно поставить, просто взглянув на пациента. Значит, ключ к разгадке в деталях. В том, на что обычный врач в спешке не обратит внимания.
Я на долю секунды изменил фокус восприятия. Мир на мгновение потерял краски, превратившись в полотно из серых и чёрных потоков.
Картина была ясна: системная интоксикация. Потоки Живы были загрязнены, вялые, с тёмными сгустками, как река, в которую слили промышленные отходы. Не магия. Химия. Яд.
Я оставил живот и грудь. Подошёл к изголовью кровати.
Рудаков усмехнулся. Он, видимо, решил, что я сдался и просто проверяю зрачки для проформы. Но я сделал другое. Аккуратно, но твёрдо я надавил на подбородок пациента, открывая ему рот.
Запах. Первое, что ударило в нос — лёгкий, едва уловимый, но характерный запах прелых яблок.
Ацетон. Признак кетоацидоза. Уже теплее.
Я оттянул нижнюю губу пациента. И вот он. Ответ на все вопросы, начертанный прямо на слизистой.
Шах и мат, Фёдор Андреевич.
Они смотрят, но не видят. Диагноз практически готов, но для чистоты эксперимента и для максимального унижения Рудакова нужно собрать полный анамнез.
— Две минуты! — его голос стал резче. Услужливый тон исчез, уступив место плохо скрываемому раздражению. — Вы собираетесь ставить диагноз или проводить стоматологический осмотр?
Он начинает нервничать. Прекрасно.
Ожидал моей паники, моих метаний от живота к груди, судорожных попыток нащупать пульс. А я стою и рассматриваю зубы. Это ломает его сценарий. Он не понимает, что игра уже закончена.
Он всё ещё думает, что управляет процессом.
Я отпустил голову пациента и взял его правую руку. Кисть была холодной, кожа сухой. Я повернул её ладонью вверх и внимательно осмотрел ногти. Вот и второе доказательство.
Для окончательного подтверждения — неврологический тест. Я поднял его предплечье и попробовал разогнуть кисть в лучезапястном суставе. Никакого сопротивления. Рука безвольно повисла, как у сломанной марионетки.
Классическая «свисающая кисть» — результат токсического поражения лучевого нерва. Симптом, который ни с чем не спутать.
Триада симптомов. Полная и неоспоримая. Диагноз ясен.
На всё ушло чуть больше минуты. Оставалось ещё почти две, чтобы насладиться выражением лица моего оппонента.
Я выпрямился, намеренно отходя от пациента. Сделал вид, что протираю стетоскоп, демонстрируя, что осмотр закончен.
— Фёдор Андреевич, — я повернулся к нему. — Признаюсь, случай сложный. Я в некотором замешательстве. У вас, как у более опытного коллеги, наверняка уже есть какие-то версии? Может, опухоль мозга? Менингит? Или какая-нибудь редкая форма вирусного энцефалита?
Я подбросил ему наживку. Самые очевидные и самые неверные диагнозы, которые первыми приходят на ум при виде пациента в коме. Он должен был клюнуть. Его эго не позволило бы ему упустить шанс поучить «выскочку».
Рудаков расцвёл. Его лицо озарилось самодовольной, покровительственной улыбкой. Он подошёл ближе, похлопал меня по плечу — жест, полный снисходительного превосходства.
— Эх, Пирогов, Пирогов… — он покачал головой. — Талант у вас есть, не спорю. Но опыта, опыта не хватает! Очевидно же, что это опухоль в терминальной стадии! Посмотрите на кахексию, на кому! Это же стандартная картина раковой интоксикации с метастазами в головной мозг! Что ещё тут может быть? Всё по учебнику! Мы ждем результаты для подтверждения…
Попался.
Он озвучил самый примитивный и поверхностный диагноз, подтвердив свою полную некомпетентность. Он видит то, что лежит на поверхности, не пытаясь заглянуть глубже. Он бы понял свою ошибку, когда получил результаты МРТ.
Я посмотрел на его часы.
— Осталось тридцать секунд. Более чем достаточно, — тишина в палате стала оглушающей, нарушаемая лишь прерывистым дыханием пациента и тиканьем часов в руке Рудакова. — Ваш диагноз, Фёдор Андреевич, в корне неверен. И опасен для пациента, — мой голос был холодным и безэмоциональным, как у судьи, зачитывающего приговор. — У этого человека нет никакой опухоли. У него острая свинцовая энцефалопатия на фоне хронического сатурнизма. Проще говоря — отравление свинцом с поражением центральной нервной системы.
Лицо Рудакова за долю секунды прошло через всю палитру эмоций. Сначала недоумение. Затем шок. И, наконец, чистый, незамутнённый гнев человека, чью гениальность только что растоптали.
— Что за бред⁈ — взвизгнул он. — Откуда в Москве двадцать первого века свинцовое отравление⁈ Это вам не восемнадцатый век! Он что, работает на заводе по производству свинцовых белил⁈ Или ест из оловянной посуды?
Классическая реакция ограниченного ума. Он не может опровергнуть симптомы, поэтому атакует. Он не думает о пациенте, а лишь о том, как спасти своё лицо. Жалкое зрелище.
— Фёдор Андреевич, а вы пробовали смотреть на пациента, а не только на свои часы? — мой тон был спокойным, почти дружелюбным, что сделало его ещё более оскорбительным. Я подошёл к койке и лёгким кивком головы пригласил Рудакова последовать за мной. — Предлагаю потратить оставшееся время с пользой. На небольшой образовательный семинар.
