Я снова открыл рот пациента.
— Урок первый: стоматология для терапевтов. Вот это, на дёснах, — я указал на тонкую линию, — свинцовая кайма, она же линия Бертона. Патогномоничный, то есть стопроцентно специфичный признак хронического отравления свинцом. Описан, кстати, ещё в тысяча восемьсот сороковом году. Элементарные знания, Фёдор Андреевич.
Я отпустил голову больного и взял безвольную руку.
— Урок второй: дерматология. А вот это, — я указал на ногти, — линии Мееса. Поперечные белые полоски. Появляются через два-три месяца после начала интоксикации тяжёлыми металлами.
Я поднял его предплечье.
— И, наконец, урок третий: неврология. Вот это — паралич лучевого нерва, та самая «свисающая кисть». Свинец избирательно поражает двигательные волокна периферических нервов.
Рудаков молчал.
Он открывал и закрывал рот, как выброшенная на берег рыба, но не мог произнести ни звука. Его мир, где он был гениальным интриганом, рушился на глазах, погребая его под обломками собственного невежества.
— Это классическая триада сатурнизма, — заключил я лекторским тоном. — Её знает любой студент третьего курса, который не прогуливал занятия по токсикологии. Если забыли, освежите память: учебник профессора Крамаренко, страница двести семнадцать. Там даже есть иллюстрации для тех, кто с трудом воспринимает текст.
— Но… но как… — это всё, что он смог выдавить из себя.
— Лечение элементарное, — я уже развернулся к двери, диктуя план через плечо, словно медсестре-ассистентке. — Хелаторная терапия. Капельница с тетацин-кальцием связывает и выводит свинец. Десять миллилитров десятипроцентного раствора на двести миллилитров физраствора, внутривенно, медленно. Дважды в день, курс — пять дней. И немедленно взять кровь на анализ. Содержание свинца будет превышать норму в десять, а то и в пятнадцать раз.
Я остановился в дверях, но не обернулся.
— Вы хотели диагноз и лечение за три минуты — вы их получили. За одну минуту и пятьдесят секунд, если быть точным.
Я вышел из палаты, но не успел сделать и десяти шагов, как услышал за спиной топот торопливых, сбивающихся шагов.
— Стойте!
Рука Рудакова вцепилась в мой рукав. Грубое нарушение личного пространства.
Я остановился. Медленно, очень медленно опустил взгляд на его пальцы, сжимающие ткань моего пиджака. Затем так же медленно поднял глаза и посмотрел на него.
Не исподлобья. Прямо. Взглядом, который я приберегал для демонов и зарвавшихся королей.
Он инстинктивно отдёрнул руку, словно обжёгся. Его лицо, ещё красное от гнева и унижения, начало бледнеть. Он ищет оправдание своему провалу.
Ему нужно поверить, что я сжульничал, потому что его раздутое эго не может принять факт, что его просто превзошли в интеллекте и компетенции.
— Что это был за фокус? — выпалил он. — Как вы смогли так быстро поставить диагноз? Вы что, заранее знали про этого пациента?
— Давайте начистоту, Фёдор Андреевич, — мой тон был спокойным, почти скучающим. — Ваша проверка — это примитивная интрига, скроенная на скорую руку. Шаг первый: найти нерешаемую задачу — умирающего пациента без истории болезни. Шаг второй: устроить публичный экзамен с невыполнимыми условиями. Шаг третий: в случае моего провала немедленно бежать с докладом к покровителям, к роду Бестужевых, и доложить о моей вопиющей некомпетентности. Я ничего не упустил?
— Я не… — начал было Рудаков, но я поднял руку, один указательный палец. Жест, который в прошлой жизни останавливал легионы нежити. На Рудакова он подействовал не хуже.
Он захлопнул рот на полуслове.
— Вы слышали обо мне слухи, Фёдор Андреевич? — я понизил голос, заставляя его напрячься. — Уверен, что слышали. В этой клинике стены тоньше папирусной бумаги. Шепчутся в ординаторской, в курилках, в столовой… О моих необычных диагностических методах. О странных, почти чудесных выздоровлениях пациентов, от которых отказались другие. О том, что я всегда появляюсь там, где должен быть умирающий…
Я сделал паузу, глядя ему прямо в глаза.
— И знаете что? Они все правдивы. Каждый. До единого, — закончил я.
Он не просто сглотнул. Он попятился назад, пока не упёрся спиной в стену.
Его взгляд метался по моему лицу, пытаясь найти хоть намёк на шутку, на блеф. Но находил лишь ледяное, безэмоциональное спокойствие.
Он понял, что пытался играть в свои жалкие интриги не с коллегой-конкурентом, а с чем-то другим. С чем-то, чего он не понимал и что внушало ему первобытный, животный ужас.
Теперь он будет бояться.
Как непредсказуемую силу, которая видит его насквозь. Это гораздо эффективнее любого административного ресурса. Страх — лучший поводок. И я только что надел его на шею своему новому заведующему.
Я понизил голос, возвращаясь к спокойному, почти скучающему тону лектора, закончившего свой семинар. Это действовало на него сильнее любого крика.
— Вы совершили ошибку, Фёдор Андреевич. Вы решили сыграть в игру, правил которой не понимаете, с противником, природу которого не можете даже вообразить. Вы проиграли. Это не страшно, все проигрывают. Главное — вовремя сделать выводы, — пожал я плечами.
И предложил ему простой и понятный договор:
