Он долго смотрел на меня, и его взгляд из удивлённого превратился в… одобрительный. Он увидел не странность, а запредельные амбиции.
— А вы, Пирогов, не так просты, как кажетесь, — он усмехнулся. — Мне нравится ваш азарт. Это дерзко. Но мне это нравится. Идёт, — наконец кивнул он. — Договорились. Как только у нас появится пациент, на котором все поставили крест, он — ваш. А теперь идёмте. Ваша новая пациентка ждёт.
Он развернулся и зашагал по коридору. Я усмехнулся про себя.
Он думает, что я рвусь в бой ради славы и амбиций. Он не понимает, что только что отдал мне ключи от золотой жилы. От неиссякаемого источника самой чистой и мощной Живы.
Я мысленно отдал приказ Нюхлю: «Отбой. Охота отменяется. У нас появился официальный поставщик».
Сомов развернулся и зашагал по коридору, явно ожидая, что я немедленно последую за ним. Я на мгновение замер, бросив взгляд на то место, где исчез Нюхль.
— Пирогов? — Сомов обернулся, его бровь вопросительно изогнулась.
— Иду, — ответил я.
Мы шли по коридорам терапевтического отделения, залитым стерильным, безжалостным светом.
Сомов шёл впереди, как ледокол, его белый халат развевался при каждом решительном шаге.
— Золотова сильно нервничает, — начал он, не оборачиваясь. — Она только что отказала трём врачам. Даже Степанова из ВИП-отделения не подпустила к себе, заявив, что у него «неприятный одеколон».
Вот же проклятье. Один раз проявил толику терпения к её театральным стонам, и теперь не отвяжется.
— Знаете, Пирогов, — продолжил Сомов, — я работаю в этой клинике двадцать пять лет. Я видел всё. Истерики, угрозы, подкуп. Но чтобы пациентка отказывала самому профессору Степанову, светилу нашей медицины, потому что ей «не понравился его парфюм»… это что-то новое. А всё вы. Чем вы её так очаровали, позвольте спросить?
Я почувствовал лёгкое, почти невесомое прикосновение к плечу. Словно на него села большая сухая бабочка. Но я знал, что это не бабочка. Это мой костяной фамильяр, который решил, что сейчас самое время для пантомимы.
Нюхль, невидимый для всех, кроме меня, уцепился своими маленькими костяными лапками за воротник моего халата и принялся с силой тянуть меня за мочку уха, отчаянно указывая второй когтистой лапкой на потолок.
Он все не успокаивался и хотел показать мне пациента.
— Говорит, что вы единственный, кто её понимает, — продолжал Сомов. — Даже намекнула, что может пожаловаться мужу, если мы пришлём к ней кого-то другого. А нам сейчас конфликт с главным спонсором совершенно не нужен.
Я попытался незаметно смахнуть фамильяра, делая вид, что поправляю воротник. Нюхль, проявив чудеса акробатики, увернулся и перепрыгнул на другое плечо.
— Она даже Морозову звонила, — Сомов наконец обернулся ко мне. — Лично требовала, чтобы вас назначили её лечащим врачом. Знаете, что он мне сказал? «Если Пирогов так нравится пациентам, значит, он делает что-то правильно. Выполняйте».
— Угу, — ответил я, наблюдая, как Нюхль перешёл к следующему акту. Он картинно схватился за своё несуществующее горло, его челюсть отвисла, а зелёные огоньки в глазницах начали медленно тускнеть, изображая предсмертные конвульсии.
Я мысленно аплодировал его актёрскому таланту, одновременно проклиная его на всех известных мне мёртвых языках. Он не просто показывал. Он кричал мне без слов: «Там, наверху, умирает! А ты идёшь к этой симулянтке!»
— Десять минут твой умирающий подождать не может? — шикнул я на него. — Сейчас отделаюсь от них и пойдём!
Нюхль на мгновение замер, прекратив свою пантомиму. Его зелёные огоньки задумчиво моргнули. Он словно прислушался к чему-то далёкому, оценил ситуацию, а затем… уверенно закивал головой. Мол, да, хозяин, минут десять-пятнадцать у нас в запасе есть.
— Вы меня вообще слушаете, Пирогов? — Сомов остановился так резко, что я едва не врезался в него.
— Да, конечно, — я быстро вернулся к сути разговора. — Золотова. Требует меня. Звонила Морозову. Уже рассказывает о новой жалобе.
— Именно! — Сомов разочарованно покачал головой. — Теперь у неё мигрирующие боли в сердце. Вчера кололо слева, сегодня, видите ли, справа, а завтра, я не удивлюсь, если заболит где-нибудь в пятке. И знаете, что? Она уверена, что это редчайшее заболевание, о котором она прочитала в каком-то дурацком дамском журнале. Идите, Пирогов. И сделайте что-нибудь.
Палата Золотовой утопала в цветах.
Огромные букеты роз стояли в хрустальных вазах, их сладкий аромат смешивался с запахом дорогих французских духов. На прикроватном столике, рядом с модным журналом, стояла тарелка с нетронутыми пирожными и ведёрко со льдом, в котором охлаждалась бутылка шампанского.
Больничная палата? Нет. Будуар скучающей аристократки, которая нашла себе новую, увлекательную игру — игру в «загадочную болезнь».
Елизавета Золотова лежала на кровати в пеньюаре цвета слоновой кости, листая глянцевые страницы.
— Доктор Пирогов! Наконец-то! — она отбросила журнал и театрально всплеснула руками. — Я знала, что вы придёте! Я чувствовала! Эти другие врачи… они совершенно меня не понимают! Они видят только анализы, а не мою тонкую, страдающую душу!
