Но сейчас… было не до неё.
Я повернулся к Анне Синявиной. Она смотрела на меня широко раскрытыми, полными ужаса и недоумения глазами. Настало время для самого сложного — объяснить живому человеку, что его близкого чуть не убили по ошибке, не вызвав при этом тотальную панику.
— Что происходит, доктор? — её голос дрожал. — Почему вы остановили укол? Что не так?
Я сел на стул рядом с её креслом, собираясь с мыслями.
— Анна Михайловна, ваш муж увлекается голубями?
Она моргнула, явно не ожидая такого вопроса посреди реанимационной драмы.
— Да, — растерянно кивнула она. — У него голубятня на крыше. С детства. Но… откуда вы знаете?
— Это очень важная деталь, — я говорил спокойно, но твёрдо. — Деталь, которую стоило упомянуть сразу. Всё дело не в архиве и не в пиве, как я думал. Всё дело в голубях.
Я решил использовать простую аналогию, чтобы она поняла.
— Представьте, что иммунная система — это армия. Обычно она защищает вас от врагов — бактерий, вирусов. Но иногда, после долгих лет «тренировок» на каком-то веществе, армия сходит с ума. Она начинает принимать своих же за врагов. В случае вашего мужа его «армия» начала атаковать его собственные лёгкие, принимая безобидные частички голубиного помёта и перьев за смертельную угрозу. Это и есть аллергический альвеолит.
Я сделал паузу, давая ей осознать сказанное.
— А теперь представьте, что в эту обезумевшую армию, которая уже громит свой собственный город, вливают мощное подкрепление и отдают приказ: «Атаковать ещё яростнее!» Именно это и сделал бы тот укол. Препарат, который назначил доктор Волков — иммуностимулятор. При обычной инфекции он бы, возможно, помог. Но в вашем случае он вызвал бы цитокиновый шторм. Это не просто битва, это ядерный взрыв внутри лёгких. Лавинообразная реакция, которая разрушила бы их за считанные часы.
Анна побледнела так, что её лицо стало цвета больничных простыней. Она прижала руку ко рту.
— То есть… если бы вы не успели…
— То есть мы успели вовремя, — я прервал её. — Сейчас я назначу правильное лечение. Кортикостероиды. Это, если продолжать аналогию, «усмирители» для вашей взбунтовавшейся армии. Они подавят избыточную иммунную реакцию, и лёгкие начнут восстанавливаться. И самое главное — никаких голубей. Совсем. Даже близко к ним не подходить.
— Но это же вся его жизнь… он их с детства…
— Анна Михайловна, — мой голос стал жёстким, как сталь. — Выбирайте: голуби или жизнь вашего мужа. Третьего не дано. Аллергический альвеолит обратим на ранних стадиях. Но если он продолжит контактировать с аллергеном, его лёгкие превратятся в твёрдую, недышащую рубцовую ткань. И этот процесс необратим.
Она долго молчала, глядя на мужа, который спокойно дышал под кислородной маской. Потом медленно кивнула, вытирая слёзы.
— Я поняла вас, доктор. Я всё сделаю. Спасибо. Спасибо, что спасли его. Дважды.
И в этот момент я почувствовал её. Небольшую, но очень концентрированную волну чистой, искренней благодарности. Не за будущее исцеление, а за спасение, которое произошло прямо сейчас, на её глазах.
Сосуд отозвался приятным теплом. Плюс четыре процента.
Неплохой аванс. А когда Синявин окончательно поправится, Жива потечёт рекой. Отличная работа, Святослав.
Я быстро, уверенными движениями оформил новые назначения в планшете. Преднизолон внутривенно, кислородная поддержка, бронходилататоры для облегчения дыхания.
И красным, жирным шрифтом написал, чтобы видел даже слепой: «ПОЛНАЯ ИЗОЛЯЦИЯ ОТ КОНТАКТА С ПТИЦАМИ».
— Я вылечу вашего мужа, Анна Михайловна, — пообещал я ей на прощание. — Но вторая часть лечения — на вас. Проследите, чтобы он больше никогда не подходил к голубятне. Это вопрос жизни и смерти.
Женщина сглотнула тугой комок, посмотрела на меня влажными глазами и кивнула.
Я вышел от Синявиных и остановился посреди коридора.
Адреналин отступал, оставляя после себя холодную, кристально чистую ярость. Она не кипела, не бурлила. Она была как кусок льда в моей груди.
Ещё бы пара секунд — и Синявин был бы мёртв. Из-за этого самовлюблённого идиота, который возомнил себя гением медицины, играя чужими жизнями.
— Нюхль, — прошептал я. — Настало время для воспитательной работы. Нужно разобраться с Волковым. Окончательно.
Костяная ящерица материализовалась на моём плече. Его зелёные огоньки горели яростным, холодным огнём. Он тоже был зол.
Попытка убить пациента, которого мы взяли под свою опеку, задевала и его профессиональную честь фамильяра-ищейки.
Ординаторская была почти пуста. Только Волков сидел за столом, что-то самодовольно строчил в журнале. Идеально.
Я вошёл и бесшумно закрыл за собой дверь на замок. Щелчок прозвучал в тишине ординаторской как выстрел.
Волков поднял голову, и его самодовольная улыбка сменилась настороженностью.
— Пирогов? Что тебе…
Договорить он не успел.
Я не стал тратить время на слова. Мой кулак, движимый холодной яростью, встретился с его челюстью. Это был не удар драчуна, а точный, выверенный тычок в нервный узел под ухом.
Волков рухнул со стула, как марионетка, у которой обрезали нитки, опрокинув по пути стопку бумаг из историй и анализов.
