Он резко повернулся ко мне, и его взгляд смягчился.
— Пирогов. Идите. Занимайтесь своими делами. А с вами, — он снова посмотрел на съёжившегося в кресле Волкова, — мы ещё поговорим. Очень долго. И очень обстоятельно. С привлечением службы безопасности.
Я вышел из кабинета, оставив за спиной начало конца карьеры доктора Волкова, с трудом сдерживая довольную улыбку.
Всё вышло даже лучше, чем я планировал. Волков не просто некомпетентен — он криминально некомпетентен.
И глуп.
Дело, конечно, замнут. Не станут доводить до казни. Но после такого пятна в биографии он не то что в нашей клинике — ни в одной больнице этого города работать не сможет. А Морозов… теперь он мне даже обязан. Враг моего врага, как говорится…
Но расслабляться было рано. Старый лис непредсказуем. И то, что он избавился от одной проблемы с моей помощью, не значит, что он не попытается избавиться и от меня, как только я стану ему не нужен.
А сейчас — пора было собирать урожай.
Я направился в палату к тому парню, которого утром вытащил с того света. Он должен был уже очнуться и созреть для того, чтобы щедро поделиться своей благодарностью.
Я вошёл в палату и замер. Парень лежал на кровати, опутанный проводами, подключенный к капельнице, но он… не пришёл в себя. Он был в глубоком, неестественном сне, его грудь мерно вздымалась в такт работе аппарата искусственной вентиляции лёгких.
И ни одна душа не удосужилась мне об этом сообщить. Ну что за людишки. Спасаешь им пациента, а они даже не могут отправить короткое сообщение, чтобы ввести в курс дела.
Я открыл его электронную карту на своём планшете. И всё понял.
Статус: «Постреанимационная болезнь. Гипоксическое поражение ЦНС. Запущен протокол терапевтической гипотермии и нейропротекции». Утверждено: зав. отделением Сомов П. А.
Картина сложилась. После моего ухода парню, очевидно, стало хуже. Нарастала заторможенность, зрачки начали «плавать» — классические признаки отёка мозга после кислородного голодания.
Медсёстры запаниковали и, разумеется, позвонили не мне, стажёру из морга, а его фактическому лечащему врачу. А юридически, по всем бумагам, им был Сомов, как заведующий, принявший пациента в своё отделение.
Он в искусственной коме.
Его мозг целенаправленно охлаждают, чтобы спасти от дальнейшего разрушения. Шансы — пятьдесят на пятьдесят. А это означало одно: Живы мне не видать ещё как минимум несколько дней. Если он вообще очнётся в здравом уме.
Прекрасно…
Я пролистал карту дальше. И наткнулся ещё на одну странность. В графе «контактные лица» — пусто. Ниже — запись дежурной медсестры: «Многочисленные попытки связаться с родителями по указанному в карте номеру не увенчались успехом. Абонент не отвечает».
Странно. Их сын при смерти, а они просто пропали? Я отметил это про себя. Ещё одна загадка в копилку этого безумного дня.
Ладно. С этим парнем пока всё ясно. Нужно ждать результатов его обследования, которые будут только завтра. По Воронцовой — то же самое, результаты её специфических анализов придут не раньше утра. А это значит, что в терапии на сегодня ловить больше нечего.
Значит, можно со спокойной душой отправляться на своё основное место работы. В морг.
Там, по крайней мере, пациенты предсказуемы. И не вводят себя в искусственную кому без предупреждения.
Что ж, доктор Мёртвый, я иду. Надеюсь, сегодня у нас снова будут интересные вскрытия.
Я спустился в морг. Тишина.
Непривычная, полная тишина. Обычно в это время доктор Мёртвый сидел за своим столом, листая какой-нибудь древний фолиант, и бормотал себе под нос проклятия в адрес живых. Но сегодня его кабинет пустовал. Только лампа на столе горела, освещая раскрытую книгу.
Где же он? Впрочем, неважно. Сейчас мне нужна была тишина. И ещё кое-кто…
Я оглядел секционную. Пусто. Холодильная камера? Тоже. Я начал беспокоиться. После моего «отключения» в палате Воронцовой он исчез. Куда он мог деться?
И тут я заметил его. За массивной, гудящей холодильной установкой, в самом тёмном и пыльном углу морга я увидел знакомое, слабое зелёное мерцание. Он прятался.
— Нюхль? — тихо позвал я. — Иди сюда.
Из-за установки медленно, неуверенно высунулась его костяная морда. Он посмотрел на меня, и его зелёные огоньки были тусклыми, полными страха и неуверенности. Он сделал один крошечный шаг и замер, ожидая моей реакции.
— Ко мне, — повторил я, на этот раз твёрже, но не со злобой. — Это приказ.
И тут его словно прорвало. Он издал радостный, скрипучий щелчок, подпрыгнул до самого потолка от счастья и в два молниеносных прыжка оказался у моих ног. Он ловко, как белка, забрался по моей штанине на плечо и с силой уткнулся своей холодной костяной мордой мне в шею.
Я почувствовал, как он мелко дрожит.
Когда мне стало плохо в палате, когда моя Жива упала до нуля, он почувствовал разрыв нашей связи. И испугался.
Испугался, что остался один в этом чужом, враждебном мире. И побежал туда, где ему было безопаснее всего — к мёртвым, в морг. Логично. Вполне логично для создания, сотканного из костей и тёмной магии.
