Жизненные обстоятельства сложились так, что мне пришлось полгода каждое рабочее утро отправляться в эти сказочные виноградные кущи. Мой медицинский диплом и звание кандидата медицинских наук признавались немецкими медицинскими властями, давая мне возможность именоваться «герром доктором». И эта формальность позволяла в любое время встать к операционному столу и проявить знания врача-анестезиолога в клиниках Неметчины, но не разрешала заниматься натуральной медициной и уж, конечно, открывать частный кабинет, к чему я стремился. Окончив дополнительные курсы и попрактиковавшись в отдельных областях натуральной медицины, мне нужно было решить новую задачу – найти доктора-специалиста, имеющего разрешение оценивать мой недюжинный талант. Таким человеком оказался граф Ингельхайм. Его врачебный кабинет уютно располагался в самом центре крошечного городка, любовно названного в честь его предков, производящих несколько столетий вино типа рислинг.
Мой график «послушания» состоял из утренней практической врачебной деятельности под «присмотром» и вечернего объезда окружающих деревень (по-нашему – вызовов на дом). Самое вкусное происходило в перерыве… Часов в двенадцать мы с графом спускались в подземелье, в винный погреб начала восемнадцатого столетия с начинкой современного космического корабля. Не забыв надеть бахилы и разговаривая вполголоса, выбирали вино, предпочитаемое хозяином. Выпив по бокалу втроем с супругой графа, потрепав за щеки малолетних детей и обсудив наше нехитрое медицинское, мы плавно перебирались в жилую часть дома, к столу, где был накрыт скромный обед. Если по каким-либо причинам меня не приглашали к обеду, что бывало крайне редко, то я отправлялся в ближайшую пиццерию, где читал газету «Бильд», погружаясь в язык и проблемы, поедая пиццу «три сыра». Все шло как по маслу, и дружба крепла.
И вот однажды, когда с пиццей было почти покончено, на велосипеде подъехала графиня, поздоровалась со мной, но внезапно, чем-то куда-то пораженная, резко повернулась и, не вымолвив ни слова, выскочила из пиццерии. Не обратив на этот демарш особого внимания, я потащился для продолжения трудовой повинности. Но на пороге меня встретила медсестра и сообщила, что на сегодня план графа И. изменился и я совершенно свободен.
С тех пор как отрезало… Меня перестали замечать и приглашать к обеду, отношения становились с каждым днем все более натянутыми. Запахло тем, что нужного свидетельства я не получу. Расстроенный и не понимающий, что случилось, я позвонил своему другу в Штутгарт, где он, в прошлом врач-психиатр, трудился интерном. Коллега внимательно выслушал меня и стал задавать наводящие вопросы, сводившиеся к тому, что дурного могло быть сделано мною в этот роковой день. Перебрав десятки вариантов от «давал советы врачу или задавал глупые вопросы» до «не ущипнул ли дружески жену графа или бонну детей за ягодицу», друг обескураженно сказал, что подумает на досуге и перезвонит с советом, как помочь моему горю. Через день по телефону опять начались расспросы «бывшего советского психиатра»: что ел, где сидел, с кем разговаривал во время еды, что читал? И когда я сказал, что читал газету «Бильд», с другого конца провода я услышал знакомое слова на букву «м», имеющее отношение к моей персональной характеристике. Ларчик открывался просто. Я ужасно скомпрометировал доктора Ингельхайма и его практику тем, что прилюдно среди его знакомых и пациентов читал «Бильд», газету типа «Московского комсомольца». Таким не место за семейным столом респектабельного врача с солидной репутацией!
Через несколько дней, когда стало невмоготу, неожиданно, на три недели раньше срока, мне было выдано свидетельство и в устной форме сказано, чтобы я задумался над своим поведением в общественных местах и выбором литературы.
Вот такая история о ментальности на тернистом и карьерном пути на немецкой земле.
