Николай Кузьмин. Иллюстрация к «Евгению Онегину». 1932 (бум., акв., тушь, перо). Золотая медаль на выставке в Париже, 1937. Из собрания автора
Маврина – это фамилия матери художницы, которая стала творческим псевдонимом. Художница – один из ярких и талантливых членов объединения «Тринадцать», впоследствии смогла соединить свойственный этой группе «вкус к зарисовке острого мига жизни» с увлечением древнерусским и народным искусством, создав свой неповторимый стиль, в котором ей удалось сочетать графику свободного рисунка и экспрессивную декоративность народного примитива.
Николая Кузьмина отличали свободные по манере рисунки, иногда подцвеченные акварелью, тонко передающие эмоциональный строй литературных произведений («Евгений Онегин» А. С. Пушкина, 1932; «Левша» Н. С. Лескова, 1961). В этом ему не было равных.
Татьяна Маврина, отличаясь властным, конфликтным характером, полностью доминировала в семейных отношениях, являясь непререкаемым авторитетом в бытовых ситуациях. При этом во время бесед или дискуссий на художественные и литературные темы, наоборот, мягкий, изумительно тонкий и воспитанный Николай Кузьмин проявлял завидную твердость, отстаивая свою точку зрения. Особенно если это касалось товарищей по творческому цеху, к примеру В. Фаворского, которого художница не только не принимала как человека, исповедавшего другие, «немецкие» взгляды, но, можно сказать, не переносила на дух.
Вот одна забавная история из жизни и судьбы произведений искусства. Евгению Анатольевичу Гунсту на день рождения был преподнесен подарок – портрет Ольги Арбениной-Гильденбрант, известной и как муза и возлюбленная Н. Гумилева и О. Мандельштама, и как участница общества «Тринадцать», выполненный в типичной для Мавриной манере ню 30-х годов – лежащей на пляже в огромной шляпе. Картину, свернутую в рулон, нужно было отнести имениннику. Сказано – сделано. Через несколько месяцев разразился скандал: оказалось, что Елена Петровна, жена Гунста, библиотекарь по профессии и очень целомудренная женщина, запретила не только натягивать холст на подрамник, приводить в порядок и вставлять в раму, но и разворачивать. «Мы порнографию не собираем», – объявила она. И что самое удивительное, умудрилась донести свое искусствоведческое мнение до автора. Немедленно были разорваны дружеские и дипломатические отношения и поступило указание забрать картину назад. Я предложил свои услуги, чтобы наконец придать холсту вид картины, на которую можно смотреть. Получив «добро», через несколько месяцев приволок картину в раме Татьяне Алексеевне. И тут случилось неожиданное: «Я хочу, чтобы она висела у тебя в доме», – властно заявила художница, к моему неописуемому восторгу. И произведение заняло почетное место на стене в моей комнате.
Могу, однако, поведать читателям, что не раз вместе с Гунстом мы любовались редчайшим, бережно хранящимся в книжном шкафу изданием с эротическими рисунками-иллюстрациями К. Сомова «Книга маркизы» (Le livre de la Marquise), где художник создал не только все элементы оформления книги, но и подобрал тексты на французском языке. У Евгения Анатольевича в коллекции представлен был и более редкий вариант этого издания – так называемая «Большая “Книга маркизы”», дополненная еще более фривольными иллюстрациями и выпущенная в 1918 году в издательстве Голике и Вильборга. И, конечно, Елена Петровна эти сокровища не могла не видеть…
Лиля Брик позвонила своему многолетнему приятелю и настояла на визите доктора: «Витя, рекомендую».
Семья Суок-Шкловских жила в соседнем подъезде писательского кооператива у метро «Аэропорт». Вечером того же дня я предстал перед Серафимой (Симой по-домашнему) – Суок, женщиной удивительной судьбы, и писателем Виктором Шкловским – самым парадоксальным человеком из всех творческих людей, с которыми меня сводила судьба. В. П. Катаев в романе «Алмазный мой венец» вывел Серафиму Густавовну под прозвищами «подруга ключика», «дружочек», отзываясь о ней нелицеприятно. При этом ее имя, надо заметить, объединяло удивительно разных писателей и поэтов: Юрий Олеша, Владимир Нарбут, Николай Харджиев и Виктор Шкловский. За несколько лет нашего знакомства, за те часы, что я присутствовал в их доме, я мог заметить, с какой любовью и симпатией относились друг к другу эти два совсем немолодых человека, проживших сложную и драматическую жизнь. Поэтому некоторые нюансы, отмеченные В. Катаевым, возможно, относились или к его скверному характеру, или к блистательному мастерству писателя-портретиста.
Вернемся к Виктору Борисовичу, который тяжело, с одышкой ступая, неся большую лысую голову и опираясь на массивную палку, опустился в кресло и пыхтя погрузился в него, пытливо и молча уставившись подслеповатыми глазами на доктора.
