В доме 21 на Красноармейской улице на седьмом этаже соседствовала с нами удивительная женщина и замечательная актриса Ольга Аросева, к которой вся наша семья питала самые нежные и дружеские чувства, и не без взаимности. Исидор Шток прислушивался к ее мнению по поводу своих пьес, регулярно посещая все премьеры в Театре сатиры, Александра Кононова приглашала ее на свои премьеры в «Ромэн», и даже наш сын Володя при встрече с ней в лифте или позвонив в дверь, считал своим долгом сообщить, например, что в продуктовый магазин, называемый в народе «Комсомолец», завезли живую рыбу (карпа), и спрашивал, не нужно ли для нее занять очередь. Поэтому ничего особенного не было в том, что после возвращения Аросевой из гастрольной поездки по городам Сибири и Дальнего Востока у нас поселилась девушка Надя, впоследствии за массивность фигуры и толщину ног названная Надя Большая. Она и ее семнадцатилетняя подруга Надя Маленькая из города Гай увязались за актрисой посмотреть столицу. В результате одна из них, Надя Маленькая, помогала какое-то время О. А. по хозяйству, в основном читая журнал «Экран», а другая Надя стала жить у нас, помогая Ирине. В это время Ольга Аросева находилась в романтических отношениях с красивым, видным грузинским мужчиной, лет пятидесяти, по имени Абессалом, для простоты в быту называемым Бесиком. Постепенно это имя стало родным и нарицательным. Надя Маленькая периодически прибегала к нам в слезах, сквозь всхлипывания и причитания рассказывая: «Бесик пришел злой страшно, увидя, что я читаю, закричал: “Кончай библиотеку!!!”» Роман продвигался непросто, сопровождался конфликтами, свидетелями которых помимо их воли становились соседи по лестничной клетке – семья милейших Аграновских (журналистки Лары и будущего адвоката Елены).
Однажды поздно вечером к нам зашла О. А., поведав драматическую историю. К Абессалому приехал друг – цеховик из Тбилиси, остановившийся в «Советской», одной из лучших гостиниц Москвы, накрыл роскошный стол, все выпили, закусили, и Бесику стало «нехорошо». Придя в номер товарища, он лег на кровать и начал громко икать. «И так икает со вчерашнего вечера». Вызвали «неотложку» – не помогает. «Не знаем, что делать».
Взяв набор игл для акупунктуры, шприцы и анестетики, я поехал в гостиницу. Картина, представшая перед глазами, не радовала. Вообще сильные, крепкие мужчины болеть не умеют, так как не привыкли, поэтому не было ничего удивительного, что и Бесик не «блистал», лежа на гостиничной роскошной постели номера люкс. Проведя сеанс иглоукалывания и добившись незначительного успеха, ночью я отправился домой досыпать. Уходя, в дверях услышал, что он меня озолотит, что мои близкие не будут нуждаться никогда, и дети, и их дети, и так далее. Часа через три, когда еще не рассвело, позвонили от больного Бесика, попросив срочно приехать. Делать нечего, потащился, проклиная свою специальность. Приехал, объяснив, что нужно время, нужно терпение, и, сделав межреберную блокаду, уехал. Через два часа опять звонок. Приехал, пациент почти не икает, но изображает «муки адовые». И неожиданно говорит: если он, Абессалом, не перестанет икать, то икать буду я, и долго. Забрав свои инструменты, я повернулся и закрыл за собой дверь номера. На следующий день приехал водитель от выздоровевшего пациента с коробкой мандаринов. С тех пор Абессалом, встречая меня в районе нашего дома, вместо «Здравствуй» начинал разговор со слов: «Что, испугался, генацвале, да?»
Невзрачный пятиэтажный дом неподалеку от Большой Грузинской улицы, типичный грязноватый подъезд, дверь с выбитым замком. На первом этаже жму на кнопку звонка. На пороге неприметная женщина лет шестидесяти, предлагает войти и раздеться. «Евгений Анатольевич, к вам доктор от Мавриной (Т. А. Маврина – художница). Проходите в ванну, там можете руки лучше сполоснуть».
С первых шагов по квартире становится понятно, что ты попал в музей. Обои, гобелены, люстры, светильники, мебель, фарфор – все имеет отношение к русскому искусству середины XIX – начала XX столетия, подобрано тщательно и с огромным вкусом. Но главное – это картины, занимающие все пространство на стенах комнат. Графика П. Кузнецова, Е. Кругликовой, Е. Лансере восхищает и поражает. Особенно произвел на меня впечатление блестяще выполненный автопортрет художника К. Сомова, с каким-то невероятным взглядом, как будто пронизывающим насквозь. В комнате, где лежит больной, на стенах развешаны несколько работ Н. Сапунова: пестрая и радостная стихия народных празднеств, кричащие, уродливо-низменные «рожи» вместо человеческих лиц подавляют зрителя, создавая некий депримирующий9 эффект. Под ними и расположился господин Е. А. Гунст, как потом выяснилось, милейший, интеллигентнейший.
