Были минуты, когда Николай порывался бежать туда, в гостиницу. Они, кажется, неравнодушны друг к другу, Морозов и Липа, думал Сергей. Он всячески отговаривал товарища. Дескать, какие же мы конспираторы, если среди ночи летим на опасность, как мотылек на свет. Здесь надо сжаться и выжидать. Такова уж судьба подпольщика — один погибает, спасая других...
Под утро встали, оделись и, как только рассвело, помчались на Моховую. Извозчика отпустили за несколько кварталов до гостиницы.
— Я пойду первым, — сказал Сергей. — Проследи, не увяжется ли за мною филер, потом поменяемся.
В такую раннюю пору прохожие встречались редко. Не успели они сделать и нескольких шагов, как заметили знакомую фигуру. Это была Дубенская, двоюродная сестра Лебедевой. В кружке она не числилась, хотя несколько раз и приходила с Таней на вечера. Очевидно, сейчас ее послали разузнать, что там у Липы.
— У Тани обыск, — сообщила. — Я чуть было не попала в западню.
— Когда?
— Только что. Подхожу к воротам, а оттуда полицейский. И дворник. И еще какие-то господа, видимо, шпики.
— А Таня? Ее не видели?
— Нет. Дворник подал мне знак, и я прошла мимо.
— Лучше бы вы немного подождали, — досадовал Кравчинский. — Ну ладно. Сейчас пойдете последней, за ним, — кивнул на Николая.
Сергей вышел на тротуар. На противоположной стороне, у дверей продуктового магазина, стояли две женщины; солидный, с большой медной бляхой на груди дворник счищал лопатой намерзшие за ночь ледяные наплывы; по улице, наполняя ее гулким цокотом копыт и колес, не торопясь, ехал извозчик; поравнявшись с Сергеем, замедлил ход, но Кравчинский не обратил на него внимания, и тот поехал дальше.
...Вот и гостиница. Второй этаж. Одно, второе, третье... четвертое окно. Занавески раздвинуты! У Олимпиады благополучно!.. Еще несколько минут, и они осторожно, чтобы не всполошить в такую рань жильцов, постучали в дверь. Но что это? Похоже, что здесь был погром. Вещи, книги, бумаги — все на полу, все перемешано... Отдает пылью...
— Что же вы? — смеясь, встретила Липа. — Разве это такая уж неожиданность? Садитесь, сейчас подадут чай.
— Когда это случилось?
— Почти всю ночь шарили. И ничего не нашли. Даже мелочи какой-нибудь.
Вошла Дубенская, замерла возле порога.
— Это они, наверное, отсюда отправились к Тане, — сказала. — Надо бы удостовериться, как там и что.
— Нет, — категорически возразил Кравчинский, — всякие посещения сейчас отменяются. На квартирах могут быть засады. Боюсь, что нам вообще придется разъехаться, оставить Москву раньше, нежели мы предполагали. И вам, Липа, тоже. Хотя бы на время.
— А дети?
— Отвезите в деревню.
Олимпиада помрачнела. Очевидно, возвращение к своим было для нее большим мучением.
— Ну, начинается, — тихо проговорил Морозов.
Москва не служила больше пристанью, где хотя бы временно могли укрыться застигнутые внезапным штормом молодые труженики народного моря. Она становилась ловушкой, из нее надлежало как можно быстрее уходить.
Аресты свидетельствовали о том, что от слежки Третье отделение перешло к активным действиям, что над каждым из них навис дамоклов меч и увернуться из-под него на этот раз будет чрезвычайно трудно.
Прежде всего надлежало позаботиться о товарищах. Уже в конце апреля в Москве не оставалось ни одного члена кружка. Все они, прихватив готовую к тому времени литературу, разошлись и разъехались по селам соседних губерний, некоторые проникли даже на Поволжье. Морозова и Олимпиаду (детей она так и не отправила) пришлось устроить у одного из сочувствующих им курских помещиков. Не удалось уберечь только Таню. Она задержалась по каким-то причинам, а может, и ради него, — для этого тоже, кажется, были основания, — и ее арестовали средь бела дня на улице — выследил филер.
Сергей остро переживал арест Лебедевой. Эта черноглазая, всегда спокойная девушка, оказывается, была ему далеко не безразлична. «Странно, — размышлял он, — иногда то, что нам дорого, близко, мы оцениваем только после его утраты». Любит ли он Таню? Во всяком случае, до сих пор он не задумывался над этим. Он c горечью ощущал, что ему теперь не хватает ее горящих глаз, следивших, бывало, за ним украдкой, ее тихого слова... И, может быть, одной из причин, вынудивших Кравчинского остаться в Москве, была надежда освободить Таню.
Доподлинно известно только одно: государственный преступник № 1 (Бакунин и Лавров были в эмиграции, Кропоткин — в каземате) Сергей Кравчинский (он же пропагандист Сергей, гимназист Михайлов, студент Свиридов, князь Шершевадзе, иностранец Роберт Плимут и в конце концов Марк Волохов из «Обрыва» Гончарова — так он назвался в книге приезжих в одной из центральных гостиниц) еще около двух месяцев безвыездно проживал в Москве. На его имя, то есть на имя вышеперечисленных лиц, поступала корреспонденция, он поддерживал связь с Петербургом и с другими организациями, писал своим адресатам длинные шифрованные письма, о которых позднее, будучи известным беллетристом, шутя скажет, что они, эти письма, фактически сделали его писателем...
