— Всё, господин Хит. Благодарю за внимание. Если будете так любезны, — сказал Сергей, обращаясь больше к Вестоллу, — прошу на чашку чая.
Вестолл благодарил — их действительно ожидают, опаздывать в таких случаях неудобно, прием официальный.
Попрощались, но Хит, будто вспомнив что-то, снова обратился к Степняку:
— Вы, надеюсь, не будете возражать, если я опишу эту нашу встречу детальнее?
— Что вы имеете в виду?
— Ну... как бы сказать... Читателю интересно знать детали. Я хотел бы показать нашу встречу такой, какой она была. Огород, цветы... Цветы и бомбы, — улыбнулся Хит.
— Это дело ваше, — не поддержав шутки, ответил Степняк. — Надеюсь, вы человек понимающий.
— О, да, да! Спасибо вам, огромное спасибо! Доверие — великое дело. Я постараюсь. Все будет хорошо.
Они ушли, а Сергей Михайлович все еще стоял, облокотясь о невысокий заборчик. «Кому горе, несчастье, а кому сенсация, — подумалось. — Огород, цветы... Доверие... Пиши, господин. Может быть, на нашем горе сколотишь себе лишний доллар... Пиши».
Степняк — Эдуарду Пизу:
«Я, как всегда, тяжело трудился и, кажется, натер себе мозоли в мозгу от постоянного трения. Представьте, я все еще не закончил свое «Крестьянство»! Это ужасно досадно, потому что невероятно много других дел. Мир движется слишком быстро, и мы склонны приходить в ярость, когда замечаем, что скорость движения замедляется. Когда покончу с «Мужиками», то, прежде чем взяться за роман, я решительно должен устроить себе отдых на месяц или, по крайней мере, на три недели; куплю душ, а может быть, и уеду на взморье, что будет своего рода капитуляцией перед врагом, и потому не буду поддаваться этому соблазну до последней возможности. Однако не подумайте, мой милый, что я нездоров. Отнюдь нет, только мозоли в мозгу, ничего более. Надеюсь отделаться от них переменой работы».
Письмо Веры Засулич было полно отчаяния. У Жоржа открылся туберкулезный процесс. Денег нет. Засулич умоляла сделать все возможное и невозможное, чтобы раздобыть их.
Степняк написал Кропоткину и Чайковскому. Однако, как и следовало ожидать, ответы пришли неутешительные. Денег не было. Эмигранты сами едва-едва сводили концы с концами...
— Все же мы должны оказать ему помощь, — говорил Сергей Михайлович. — Он наш друг.
— Обязаны, Сергей, но как? — сокрушалась жена. — Ему нужны деньги, и немалые.
— Часть — мы, часть другие. Сколько сможем.
— Но у нас пусто.
— Перебьемся! Когда умирает товарищ...
— Разве я возражаю? Жорж дорог нам, ему, безусловно, надо помочь. Но...
— Никаких «но»! Лучше давай думать, как раздобыть деньги.
— Думай не думай, но если их нет...
— Я сам знаю, что их нет, но, понимаешь, надо... надо!.. И мы должны достать.
Он становился неузнаваемым. Постоянная изнурительная работа разрушала нервную систему, и он иногда срывался, бывал раздражительным, несдержанным, даже с нею, с Фанни. Как ему хотелось что-то купить ей, пригласить ее в ресторан, поехать куда-нибудь отдохнуть, порадовать ее! Проклятое положение! Едва выпутаешься из одних тенет, глядишь, тебя уже опутывают другие, более крепкие.
— Может, у Эвелингов взять взаймы? — размышляла жена. — Или у Энгельса?
— Эвелинги, насколько мне известно, сами берут взаймы, а Фридрих Карлович собирается в Америку, ему тоже крайне необходимо лечение.
— Тогда не знаю, Сергей... Не знаю. — На глазах у Фанни дрожали слезы.
— Только без этого. Ты же знаешь, женских слез я не терплю... — Сергей Михайлович подошел к жене, обнял. — Извини, я не прав, но... Кстати, — вдруг изменил тон, — как наша новая знакомая Лилли Буль... Булочка? Давненько от нее нет вестей.
— Видимо, из Петербурга поехала по России.
— Да, да, — проговорил, обращаясь то ли к ней, то ли к каким-то своим мыслям. — Она ведь и в Сибирь собиралась... А знаешь, Фаничка, я, кажется, нашел выход.
Взглянула на него удивленно.
— Продам роман. «Нигилиста» продам.
— Однако же он еще не закончен.
— Ну и что? Зонненшайн давно ждет его. Несколько десятков фунтов аванса он не пожалеет.
— А потом будет вытворять с тобой, что захочет.
Степняк задумался. Взять аванс — это значит самого себя посадить в кабалу. Продаться... Может быть... может, все же у кого-нибудь занять, чтобы не лезть в ярмо к издателю. Из тех, кто ближе всех, кто мог бы, кажется, сделать что-то реальное, — это Пиз. Он, правда, еще не возвратился из поездки по северным районам, но написать ему надо. Сможет — пришлет, а нет — один выход, Зонненшайн.
Степняк — Эдуарду Пизу:
«Мне совестно беспокоить вас, но я надеюсь, что вы все равно простите меня. Мой большой друг Георгий Плеханов, один из самых одаренных, образованных и многообещающих членов партии, опасно болен... Болезнь Плеханова — начальная стадия туберкулеза, худшая форма чахотки, но все еще есть надежда его спасти. Я сделаю все, что в моих силах... Единственная возможность достать необходимые для этого средства — продать Зонненшайну мой роман, который подвигается вперед, но еще не закончен... Но боюсь, что это в конечном итоге окажется огромным убытком для меня, и я колеблюсь, сделать ли мне этот решительный шаг.
