Вечером собрались в домике Морриса в «Хаммерсмите». Не было Бернса и Элеоноры. Тусси, сообщил Эвелинг, пошла к Энгельсу, ему стало хуже.
— Жаль Джона, — проговорил Моррис.
— Он мог бы выскользнуть из кольца полиции, — добавил Шоу, — так знамя. Джон ни на минуту не склонил знамени. Я слышал, как кричали: «Вон он, со знаменем!»
— На площади кроме полиции было полно зевак, — сказал Моррис, — они и кричали.
— Этого зверства, этого безумства прощать нельзя! — с возмущением говорила Безант.
— Что вы предлагаете, миссис? — спросил Эвелинг.
— На следующей неделе провести новую, более мощную демонстрацию, — не задумываясь ответила Анни.
Эвелинг ничего не сказал.
Никто не осмеливался ни поддержать женщину, ни возразить ей.
— Новая демонстрация, миссис Безант, если она состоится, может кончиться еще большей кровью, — глухо отозвался Шоу.
— Значит, по-вашему, надо сидеть сложа руки? — не унималась Безант.
— Никто этого не говорит, — продолжал Шоу. — Но мы должны осознавать то, что делаем, к чему призываем людей.
«Сколько об этом говорится! — думал Степняк. — Каждый народ проходит эту непременную стадию».
— Демонстрации, — продолжал Шоу, — как мы сегодня убедились, приносят только жертвы. Правительство располагает достаточными силами и средствами, чтобы подавить любую демонстрацию. И средства эти, имейте в виду, год от года совершенствуются. Это уже не старомодные мушкеты, а пулеметы, изрыгающие двести пятьдесят пуль в минуту. Двести пятьдесят, господа.
Это был печальный разговор. «Кровавое воскресенье», как его уже нарекли, заставило всех продумать пережитое. Всех, даже его, Степняка. Он хотя и не принимал непосредственного участия в событиях, но не мог быть равнодушным к судьбе народа, земля которого стала его прибежищем.
Степняк — Эдуарду Пизу:
«Дорогой Пиз!
Большое вам спасибо. Ваш чек прибыл как раз вовремя. Вести от Плеханова хорошие: он в Давосе и поправляется.
Плеханов пылкий социал-демократ, и он страстно желает приехать в Лондон и засвидетельствовать свое почтение Энгельсу (сотруднику Маркса), а также дочери Маркса и его зятю, о котором он нас много раз спрашивал. Очень хотелось бы, чтобы он поправился и мог приехать сюда на некоторое время. Ему было бы очень интересно, и он получил бы массу новых ярких впечатлений. Если это будет осуществимо, я вам сообщу. После профессора Драгоматова Плеханов самый интересный человек среди эмигрантов, и мне хотелось бы, чтобы вы с ним познакомились...
Моя книга скоро выйдет в свет. Я читаю последнюю корректуру. Вы не беспокойтесь и не следите за объявлениями в газетах, я пошлю вам один из первых экземпляров. Зонненш[айн] очень оптимистичен насчет книги, и я тоже. Будем надеяться, она нас не разочарует.
Искренне ваш
Г-жа Степняк живет хорошо, и так же вся наша русская колония. Чайковский весьма успевает со своими уроками, Кропоткин читает лекции в Харроу о тюрьмах...»
Книга, о которой говорил Степняк, извещая своего друга о скором ее появлении, называлась «Русское крестьянство». Он завершил ее, собрал воедино опубликованные в журналах статьи, отдал Зонненшайну, издателю, и теперь оба ожидали выхода.
В Северо-Американские Соединенные Штаты поехать не удалось. Лига, на которую он возлагал большие надежды, отказалась даже в долг финансировать поездку (о чем с сожалением писал Степняку Горов, извещая одновременно, что в связи с этим отказывается от полномочий председателя), собственных денег не было — все пошло на лечение Плеханова.
«...А потому, — делился Сергей Михайлович с Эпштейн, — написал «Послание к американскому Сенату и народу» и переслал его через своих знакомых в Америку. Там напечатали во множестве газет — Кеннан в 600 и мой человек (если верить ему) еще в 800. Подумать страшно, какая трескотня. Выйдет ли наше — неизвестно. Я надеюсь».
«Мой человек» — Перри Сендфорд Хит, журналист, представитель американского газетного синдиката, тот самый, который брал у Степняка интервью. Хит сожалел, что так получилось, предлагал свои услуги, и Степняку ничего другого не оставалось, как воспользоваться ими. Они обменивались письмами, Хит присылал Сергею Михайловичу «редакционные отклики» на его «Послание», принятое общественностью доброжелательно.
Тем временем он сидел над романом дни и ночи, каждую свободную минуту, потому что далее затягивать было невозможно. Книгу ждали, о ней уже говорили друзья, ею интересовались издатели. Сергей Михайлович чувствовал какое-то небывалое вдохновение. Герои жили в нем, рядом с ним, казалось, сами просили, требовали поведать о них всему миру...
Все складывалось как будто бы хорошо. Кеннан взял на себя довольно большую долю его давнишних забот, чуть ли не еженедельно выступает с критикой трактата в газетах и журналах. Против него в самой же Америке возникла волна протеста. Это вселяет надежду...
