Каково было еврею в немецком плену, даже трудно себе представить. Правда, за годы неволи вдоволь попрактиковался в немецком языке, который до этого без особого прилежания учил в школе и институте. Ефим был освобожден в самом конце войны. Удалось устроиться переводчиком немецкого языка в особый отдел 5-й Гвардейской армии. В августе армию передислоцировали в Чехословакию, надобность в знатоке немецкого отпала. Заканчивал армейскую службу рядовой Ефим Гродзенский в 39-м отдельном танковом полку.
В советское время, особенно в первые годы после окончания Великой Отечественной войны, все красноармейцы, попавшие в плен, приравнивались к предателям, не заслуживающими снисхождения. Репрессии против них считались делом естественным. К тому же Ефим Давидович очень хорошо знал все перипетии судьбы старшего брата, первый арест которого происходил на его глазах. Поэтому он выработал в себе крайнюю степень аполитичности, просто панически боялся любых разговоров о политике, а если вынуждали на такой диалог, то безоговорочно поддерживал курс партии и правительства. «– Рассуждаешь как секретарь райкома в глухом захолустье!» – выразился однажды в его адрес Яков Давидович, которого двадцать лет тюрем, концлагерей и ссылок не сделали более осторожным.
После демобилизации в декабре 1945 года дипломированный инженер Гродзенский устроился на соответствующую должность и до выхода на пенсию в 1978 году буднично трудился в компании «Гипростройматериалы», завершив трудовой путь начальником отдела.
В своей проектной организации инженер Ефим Гродзенский познакомился с машинисткой Ниной Смагиной, которая была на 14 лет моложе, и вскоре женился на ней. При этом настоял, чтобы супруга взяла его фамилию. У Нины Трофимовны и Ефима Давидовича Гродзенских была дочь Татьяна (р. 1947).
Нина Трофимовна Гродзенская (1927–2008) происходила из простой рабочей семьи, ей подростком пришлось зарабатывать себе на хлеб и не удалось даже закончить школу. Недостаток образования и дефицит общекультурных знаний у моей тети Нины с лихвой компенсировались ответственностью и трудолюбием.
Кроме того, она владела искусством общения. Это позволило ей добиться определенных карьерных успехов. Я посещал ее на работе. Перед выходом на пенсию она занимала какую-то престижную должность в управлении торговли. Имела свой кабинет, и чувствовалось, что коллеги считались с ее мнением и относились с уважением.
Ну и она была преданной женой и верным другом дяде Фиме, а после его кончины трепетно сохраняла память о нем. Мне вспоминается один штрих.
Как-то Ефим Давидович заболел, и Нина Трофимовна, поскольку относилась к номенклатуре, сумела добиться, чтобы мужа положили в отдельную палату в какой-то престижной больнице. Я навестил больного дядю и никогда не забуду, с какой гордостью и буквально восторженно он долго расхваливал условия содержания, великолепное питание и прочие удобства лечебного заведения. Я тогда так и не добился внятного ответа на вопрос о его самочувствии.
Могу представить, какой разнос устроил бы ему старший брат Яков, если бы услышал этот рассказ о лечебном заведении, в котором Ефим очутился не за личные заслуги, а просто как «член семьи».
Дядя Фима, тетя Нина и крохотная кузина Таня – мое самое раннее воспоминание о Москве. В конце 1949 года мы с мамой останавливались у него в квартире в Токмаковом переулке. После войны он был единственным из братьев Гродзенских, когда-то проживавших здесь. Яков скитался по тюрьмам и ссылкам, Марк служил в армии и к этому времени уже давно обосновался в Ленинграде, Лев стал Суреном и обзавелся семьей в белорусском Борисове.
У семьи Гродзенских была комната небольшой площади в коммунальной квартире, и даже днем в летний день в ней было мало света. В 1960-е годы мой отец сочинил дневники – воспоминания о 1930-х. Впечатление, что в них он описывает комнату, в которой некоторое время жил его брат Ефим с семьей: «Меньше двух метров в ширину и меньше трех в длину. Окно выходит в каменный тупик, образованный высокой кирпичной стеной и моим домом. Не жилье, а полутемная тюремная камера».
Дядя Фима той поры запомнился добрым, веселым, по каждому поводу заливавшимся смехом. Позади было трудное детство, нелегкая юность, служба в армии, война, немецкий плен и совсем не мирное возвращение к мирной жизни.
Все это и бытовые неудобства не имели большого значения – он был счастливым отцом. Он хотел дочь, заранее решил назвать ее Татьяной в честь матери.
Позднее я наблюдал, как восхищается Ефим своей дочерью-подростком. Все они делали сообща – отец старался выглядеть рядом с дочерью молодцевато. Я застал сцену, когда, вернувшись с лыжной прогулки (Тане было тогда лет 16, а ее папе, следовательно, 50), мой дядя не без гордости сообщил:
– Сегодня на этой трассе тренировались студенты. Я с ними прошел «десятку». Они, наверно, подумали, какой сильный у Тани старший брат!
Единственную дочь баловал и забаловывал. На замечания моего отца, что этим он ее только портит и делает неприспособленной к самостоятельной жизни, возражал: