Наши встречи продолжались все эти годы, но уже в более спокойное время и без необходимости писать друг другу письма, потому что Войнович снова поселился в Москве.
Сейчас наша жизнь, полная взаимной дружеской привязанности, представляется мне струной, натянутой до предела политизированным временем. И я горд, что эта струна выдержала все передряги и не порвалась. И звучала она чисто.
Буквально на наших глазах Володя Войнович начал рисовать, а точнее, писать картины маслом. Он ощутил желание быть художником. Еще я вижу в этом желание быть “всемогущим”. Все превозмочь! Новое чувство, связанное с обретением себя как творца, позволяло ему браться за задачи любой сложности. Тем более что он стал художником-примитивистом с наивным взглядом на жизнь. А такие художники обретают свободу. Они могут всё! И изобразить себя скачущим на лошади с петухом вместо сокола на плече. И перенестись в другой век, чтобы встретиться с Пушкиным или Гоголем. Или с обоими вместе. И это без всякой фамильярности, а наоборот, уважительно. Но на равных. А зрителю все равно понятно, что художником движет любовь к этим великим людям и острая необходимость вот так посидеть вместе. Ведь такая встреча – это как разговор со своей совестью. Но на божественном уровне. Чтобы была возможность исповедоваться. А может быть, и покаяться. Объясниться в любви. И даже выпить бокал шампанского.
Подобное чувство владело и Булатом…
Когда Володя писал картины, он становился другим человеком – спокойным, радостным, отрешенным от политических баталий. Он получил свое вознаграждение. Что могло бы быть лучше, чем проявить себя в новой области художественного творчества и обрести душевное равновесие.
Володины картины всегда радовали Беллу:
