Тронстад совершил несколько учебных прыжков с парашютом. Вместе со своим преданным учеником Гуннаром Сиверстадом осенью он приземлился в горах Телемарка, в районе того же Хардангерского плоскогорья.
Здесь их обоих обнаружил изменник-квислинговец и донёс гестаповскому патрулю. Окружённые парашютисты оказали отчаянное сопротивление, но силы были слишком неравны — обоих схватили. До освобождения Норвегии оставалось меньше двух месяцев, когда фашисты расстреляли профессора и его ученика.
Тела их были сожжены и прах развеян над землёй Норвегии.
Так погибли два героя норвежского Сопротивления.
Так мужественно завершил свою недолгую сорокалетнюю жизнь профессор и майор Лейф Тронстад, замечательный учёный, создатель уникального завода, проницательный разведчик, отважный воин...
Всё, казалось бы, входило в Коллеж де Франс в рамки нормальной работы. Но это была лишь видимость.
Приехавшим из Германии физикам выделили места за лабораторными стендами. Гентнер сдержал обещание и отстоял ускоритель от демонтажа. Циклотрон, впрочем, не был пущен — потребовались сложные детали, перегруженная промышленность Третьего рейха не сумела выполнить заказы. К тому же при наладках не обошлось без новых поломок: всё время оккупации Парижа ускоритель стоял опечатанным.
Жолио возобновил и чтение лекций. Ирен тоже вернулась в лабораторию. По Парижу ползли слухи, что знаменитый учёный переметнулся к немцам.
Арест Ланжевена едва не сорвал мишуру налаженного сотрудничества французских учёных с оккупантами.
Ланжевена взяли 30 октября 1940 года. Для ареста семидесятилетнего учёного специально приехал из Берлина полковник Бемельсбург, в гражданском бытии профессор истории Берлинского университета. Учёный гестаповец сам рылся в бумагах физика. Его заинтересовала переписка Ланжевена с Эйнштейном.
— Вот как, вы находитесь в дружеской связи с этим вонючим евреем! — Он поспешно сунул в карман письма Эйнштейна — каждое на рынке любителей автографов оценивалось в кругленькую сумму.
Только профессору истории могло доверить гестапо допрос Ланжевена. Но зато и полковник Бемельсбург рассматривал всю историю со специфически гестаповской точки зрения.
Он обвинил Ланжевена в ненависти к Гитлеру — в его глазах это было величайшее преступление. Ланжевен признался, что любви к Гитлеру не испытывает.
— Но вы отрицаете и расовую теорию! — настаивал учёный следователь.
К расовой теории Ланжевен тоже не испытывал симпатии.
— Вы ненавидите Германию! — орал Бемельсбург. — Вы стремитесь к уничтожению немецкого народа!
— Вам, как историку, следовало бы знать, что в 1921 году я председательствовал на митинге против Версальского мира, унизившего Германию. И происходил этот митинг в Берлине,— с достоинством указал Ланжевен.
Допрос походил на дуэль на шпагах. Седой физик, так удивительно напоминавший состарившегося мушкетёра, с изяществом, не теряя ни учтивости, ни иронии, отражал беспорядочные выпады гестаповца.
Разъярённый Бемельсбург стукнул кулаком по столу.
— Что вы там говорите о любви к германскому народу! Вы — француз, этим всё сказано. Истый немец — приверженец порядка. Француз — мятежник и разрушитель! Какую бурю породили двести лет назад ваши энциклопедисты! Вы такой же, как Даламбер и Дидро!
Ланжевен поклонился:
— Благодарю вас. Для меня высокая честь быть таким же, как Даламбер и Дидро!
В старинной тюрьме Санте, при тусклом свете крохотного, под потолком, окошка одиночной камеры старый физик коротал часы за вычислениями на клочках бумаги — взамен отобранной авторучки шла обгорелая спичка... Работа прекращалась только с темнотой да когда из-за стен доносились крики пытаемых. Сгорбившись, бормоча в усы проклятия, Ланжевен тогда ходил по камере — четыре шага от двери к стене, четыре шага от стены к двери...
А за стенами Санте забушевала буря. «Свободу Лаижевену!» — кричали надписи на стенах, листовки, прокламации. «Пишите Ланжевену!» — требовали подпольные листки. На Санте обрушились лавины писем от учёных и студентов, рабочих и чиновников, стариков и подростков — от всех, кто не позабыл ещё, что рождён французом. Гестапо растерялось. Защита Ланжевена становилась всенародным делом. Ничего похожего заправилы тайной полиции не ожидали.
В день, когда в расписании значилась очередная лекция Ланжевена, в Коллеж де Франс собрались все его студенты. Историк Фараль стал уговаривать толпу разойтись. Не надо давить на следственные власти. К сожалению, профессор Ланжевен известен связями с коммунистами. Его освободят, когда станет ясно, что он не зашёл далеко в политических симпатиях, мало приличествующих учёному.
Но на возмущённых студентов не действовали уговоры. Немецкая полиция взяла под охрану входы в институт. Жолио отпер закрытую аудиторию, взошёл на трибуну Ланжевена, простёр руку в зал:
