— Если все присчитать, то еще неизвестно, кто кому и сколько задолжал.
Она имела в виду не только стройматериалы, но и гостинцы, которые всякий раз, наезжая из города, Дубровин привозил старикам, чем всегда вызывал ворчливое недовольство Константина Павловича и крайнее смущение Анны Васильевны, всегда стремившейся его тут же
Вот и сейчас, перед отъездом, старики загрузили в багажник его машины два мешка картофеля, почти до слез растрогав бывшего домовладельца.
Сам Дубровин тоже однажды посадил картошку. Благо дело оказалось нетрудным — пройтись, бросая картофелины в борозду, за плугом, направляемым Константином Павловичем. Сомнения Дубровина в успехе дела Константин Павлович развеял. Ну не пять, так три картофелины вырастет в клубне, не в два кулака, как у соседей, так с кулак. Само же вырастет, и на том спасибо…
Но
Как нарочно, всякий раз, когда нужно было ухаживать за участком, Геннадия в деревне не оказывалось — отвлекали неотложные дела. Даже собрать урожай времени у него не нашлось. А от помощи стариков он отказался, к полному недоумению Анны Васильевны, так и не понявшей его блажи: сидеть за письменным столом, когда уходит под снег урожай.
В конце концов Анна Васильевна настояла… Уже после первого снега они втроем перекопали огород, собрав четыре корзины мелочи — на корм свиньям…
Легко представить, что чувствовал себя при этом Дубровин крайне неловко.
Собственно, эта неловкость да еще ставшая вдруг очевидной невозможность сочетать свою основную работу с хозяйственными заботами и стали главными мотивами, по которым дом был продан. От города с его ритмами Дубровин оторваться не мог. Селу же не принадлежал.
Ритмы здесь были и впрямь совсем иные. Другая, непривычная горожанину размеренность… Другая, ни к чему не обязывающая обязательность, другая, приблизительная пунктуальность, вообще иные правила… Приспособиться к ним оказалось выше его сил. Перестроить? Правила здесь иные, но они свои, здесь рожденные — оттого, видимо, и наиболее удобные здесь; даже противоестественностью своей вполне органичные — оттого и незыблемые.
Расставшись с Утью и «испытав катарсис», Дубровин, однако, скоро перестал ощущать какие-либо преимущества городского подхода к жизни. При всех издержках подхода сельского…
Все чаще память возвращала его к столь полюбившимся ему местам, к жизни бывших соседей.
— Как-то они там?..
В кабинете Геннадия, на седьмом этаже его городского дома, выходящего окнами в сквер, висела прекрасно выполненная фотография стариков. Запечатлены они были торжественно сидящими на лавочке: руки сложены на коленях, смотрят прямо перед собой.
— Голову больно высоко подняла, — как-то прокомментировала фото Анна Васильевна, по-старчески отстранив снимок. — Как гусыня…
— Она всегда так, вельми голову задирает, — вставил спицу Константин Павлович.
Хотя оба они со снимка смотрели спокойно и прямо. И головы держали высоко.
— Сейчас только вдруг сообразил… — сказал однажды Геннадий, глядя на фото. — Когда бы ни вырывался в деревню — всегда на автобус опаздывал, всегда к автостанции мчался на такси…
Я поймал себя на том же. Город задавал нам свой сумасшедший ритм. «Все носитесь — и все без толку, — сказал как-то подвозивший к автостанции таксист. — В кино за билетами и то на такси… Билеты по полтиннику, а на счетчике…»
Противоестественность здесь и впрямь была. На счетчике до автостанции наворачивало около двух рублей. А автобусный билет до Ути стоил полтинник. Анна Васильевна, правда, всегда советовала брать билет за сорок копеек до поворота с асфальта на гравийку. «Здесь — кто проверит…» Масштабы забот и размеры экономии в Ути были иные. Каждый день в хозяйстве, как подсчитал однажды Геннадий, приносил старикам около… двух рублей дохода.
Несовместимость масштабов и ритмов постоянно мешала Дубровину. Успокаивался он только тогда, когда на конечной остановке из автобуса гурьбой вываливались пассажиры, разбредались по дворам большой деревни на том берегу, а Дубровин, специально поотстав, добирался до мостков, до кринички, у которой обязательно останавливался и долго пил студеную, сладковатую воду, чувствуя, что только здесь оставляет его один из ритмов нашей жизни и начинается другой — ритм Анны Васильевны и Константина Павловича, ритм маленькой деревушки, прохладной под ногами травы, воды, неспешно омывающей замшелые бревна старой мельничной кладки.
По каким из них должен жить человек?
Вопрос этот, возникший гораздо раньше, чем состоялась покупка дома в сельской местности, так и остался неразрешенным.
Ибо не могла уже больше устроить Дубровина сумятица его городской жизни, во многом лишенной гармонии. Но и жизнь маленькой деревеньки восторгов своей гармоничностью у него не вызывала. Ведь, при всей своей тихости, либо выталкивала эта деревенька из себя человека, снаряжая его
