В восторгах на ее счет неизбежно содержалось бы столь несвойственное Геннадию, да и вообще фальшивое своим запоздалым пафосом умиление: мол, на деревушках этих, на их стариках, на праведниках и земля наша держится.
Это, пожалуй, правда… Но почему же она должна держаться именно на них?
Одно лишь и совершенно неожиданное становилось здесь, за мостками через речку Уть, очевидным своей несоразмерностью с жизнью, своей вопиющей нелепостью. Это разрушающий покой и тишину вой самолетов, которые заходили на посадку прямо над домом Анны Васильевны или с ревом набирали высоту на форсаже.
Это были самолеты патрульной службы, они летали аж к Ледовитому океану. Дубровин сказал мне, что один рейс такой махины, начиненной электроникой, обходится чуть ли не в миллион.
Грохот двигателей напоминал о совсем иных ритмах беспокойного, энергичного до безумия мира…
Впрочем, Анна Васильевна к этому шуму давно привыкла. И научилась его не замечать, смирившись с ним, как сумела смириться в этой жизни со многим, далеко не всегда разумным и необходимым, но от нее никак не зависящим.
Вот если в хате начинала навязчиво гудеть залетная муха, тут Анна Васильевна знала, что делать. Негромко покряхтывая, она поднималась со своей койки у окна, где лежала обычно, свернувшись калачиком, подсунув кулак под голову, и, отыскав в углу за печкой простое и совершенное в своей простоте и целесообразности приспособление, сооруженное Константином Павловичем из палки да старой резиновой подошвы и называемое мухобойкой, дальнозорко присматривалась.
Раздавалось звонкое «шлеп!».
И все в доме затихало. Только размеренно постукивали простенькие ходики с кукушкой.
Итак, дом в сельской местности, купленный Геннадием Евгеньевичем Дубровиным с таким трудом, три года спустя был им продан.
Здесь бы истории и закончиться. Во всяком случае для меня, чья связь с милой, так полюбившейся мне деревенькой с мягким названием Уть осуществлялась только через доцента от кибернетики, ставшего однажды волею собственных причуд владельцем недвижимости, а затем столь неожиданно продавшего дом ради обретения былой свободы.
Но история, оказывается, лишь начиналась!
Дом-то Дубровин продал, но продал его не просто так, а с условием.
Условие состояло в том, что за самим бывшим владельцем и за мной, как
— Буде им с того ночлега, — проворчала Анна Васильевна исключительно для порядку, — хата небось и у нас есть — не обеднимся. — И тут же пристроила ключи на гвоздик в сенях, тот самый, где обычно висела тетрадка с записями — чего и сколько Геннадий у стариков одалживал.
Видно было, что таким ходом с ключами новый хозяин ей приглянулся. Да и Константин Павлович высказался на сей счет весьма одобрительно; не забыл, правда, язвительно вставить и про свое:
— Ночуй, Генка, места усим хватит, еще и останется. А може, мы с ими, — с новым хозяином Константин Павлович говорил уважительно, исключительно в третьем лице, — совсем за реку сойдем? Вельми добры девки за рекой…
— Ну, зачем же за реку, Константин Павлович? — улыбнулся ему новый сосед. — Девки к нам и сами приплывут…
Да, на стариков, особенно на Анну Васильевну, новый хозяин определенно произвел впечатление. А то, что не один прибыл, а с
— Рыженький той, вертлявый — из помощников будет? — потянула она меня за рукав. — Внимательный вельми и дотошный, все про нужник выспрашал. Какой, мол, нужник у вас есть…
Я сразу не понял, о чем она, потом сообразил:
— Это он про нужды вас спрашивал. Не надо ли чего.
— А я и говорю…
И то, что Петя, как звали «помощника», подошел к
— А сам-то, профессором, что ли? — громким шепотом допытывалась Анна Васильевна.
По шкале ценностей, выстроенной в ее сознании с помощью Дубровина, не однажды разъяснявшего ей про научные звания и про то, кто над кем начальник, это звание было высшей степенью авторитетности.
— Опять, значит, писатель, — вздохнул Константин Павлович.
Не знай мы своего соседа, можно было бы подумать, что ему это очень не по душе.
— Так Генка-то был не писатель, а доцент, — важно одернула мужа Анна Васильевна.
— А я и говорю — тоже артист, — досадуя на женину непонятливость, констатировал Константин Павлович. — Ясно дело, нам разницы нет, — пояснил он почему-то Пете. — Ихнее дело так, а наше вовсе даже не иначе. Нам так вообще пожалуйста…
