Он заметил, как слегка расширились зрачки Вероники — единственный признак эмоции, который она позволила себе показать. В этом расширении было целое послание: удивление, оценка угрозы, принятие решения.
— Это серьезное нарушение протокола, господин Ливерс, — сказала она после паузы. Пауза длилась ровно 2.3 секунды — достаточно долго для обработки информации, но недостаточно для выглядения подозрительно. — Достаточное для немедленного увольнения и возможных правовых последствий.
— Я знаю, — кивнул Мартин. В его кивке было что-то от римского гладиатора, приветствующего императора перед боем. — Но я не могу просто закрыть на это глаза. Мне нужно понять, что на самом деле происходит в Центре, что случилось двадцать лет назад, почему людям требуется «синхронизация».
Он сделал паузу и добавил с той смесью отчаяния и решимости, которая делает человека либо героем, либо безумцем:
— И я думаю, что вы тоже хотите знать правду. Иначе ваш браслет показывал бы сейчас не зеленый, а красный цвет, и вы уже вызвали бы службу безопасности.
Вероника медленно встала, и в ее движении было что-то кошачье — плавное, осторожное, готовое в любой момент перейти в атаку или бегство. Вероника медленно встала, подошла к двери и активировала протокол безопасности — комната была теперь звуконепроницаемой, а все записывающие устройства отключены. Звук отключающихся систем напомнил ему шипение змеи — предупреждение о том, что дальше начинается территория, где не действуют обычные правила.
— У вас есть пять минут, — сказала она, возвращаясь к столу. Пять минут — ровно столько, сколько требуется для изменения судьбы цивилизации. — Говорите быстро и четко, что именно вы знаете и чего хотите.
Мартин кратко изложил все, что узнал за последние дни, чувствуя себя ученым, представляющим революционную теорию, которая может опрокинуть основы мироздания. Мартин кратко изложил все, что узнал за последние дни — о теориях Дорсета, о «реалах» и «копиях», о предполагаемой катастрофе двадцать лет назад, о возможности того, что Центр контролирует воспоминания и личности людей для поддержания некой иллюзии.
— В архиве должны быть доказательства, — закончил он. Его голос дрожал от напряжения, как струна, натянутая до предела. — Оригинальные промты, записи о том, что на самом деле произошло, возможно, даже информация о том, кто является «реалом», а кто «копией».
Вероника слушала, не перебивая, ее лицо оставалось бесстрастным, но Мартин чувствовал, как в воздухе между ними сгущается напряжение, словно перед грозой. Вероника слушала, не перебивая, ее лицо оставалось бесстрастным. Когда Мартин закончил, она долго молчала, изучая его взглядом. В этом молчании было больше информации, чем в любых словах. Она принимала решение, которое определит не только его судьбу, но и свою собственную.
— Зачем вы рассказываете мне все это? — спросила она наконец. Вопрос был простым, но ответ на него мог стать ключом к пониманию истинных мотивов всех участников этой игры. — Что вы хотите от меня?
— Помощи в получении доступа к архиву, — прямо ответил Мартин. Прямота была единственной стратегией, которая могла сработать с человеком, чья профессия состояла в распознавании лжи. — Завтра ночью, во время технического обслуживания. Мне нужен способ обойти биометрическую защиту и получить временную метку доступа.
— Вы понимаете, что просите? — Вероника покачала головой с той грустной мудростью человека, видевшего, как другие повторяют ее собственные ошибки. Вероника покачала головой. — Если вас поймают, это конец не только вашей карьеры, но и, возможно, жизни. Центр не прощает таких нарушений. Они не просто увольняют нарушителей. Они стирают их из существования так тщательно, что даже воспоминания о них исчезают.
— Я знаю, — Мартин кивнул. В его понимании была та ясность, которая приходит только в моменты абсолютного выбора между страхом и истиной. — Но если все, что я узнал, правда… это слишком важно, чтобы игнорировать.
Вероника снова замолчала, теперь глядя не на Мартина, а куда-то сквозь него, в пространство воспоминаний и сожалений. Казалось, она ведет внутреннюю борьбу между инстинктом самосохранения и чем-то более фундаментальным — возможно, последними остатками совести.
— Почему вы решили, что я могу вам помочь? — спросила она. Вопрос содержал в себе ловушку — признание того, что помощь возможна, уже было полусогласием. — Что я захочу помочь?
— Потому что вы не такая, как остальные сотрудники Центра, — ответил Мартин. Он играл на единственной струне, которая могла откликнуться в ее душе — на чувстве изоляции, которое неизбежно испытывает любой мыслящий человек в мире предписанных ролей. — Вы наблюдательны, критичны, задаете вопросы. И еще… — он решился на последний аргумент, — ваш браслет.
— Что с ним? — резко спросила Вероника, и в этой резкости было больше эмоций, чем во всех ее предыдущих словах.