— Ты пьешь лекарства, которые я тебе прописал?
— Меня от них тошнит. Я вообще терпеть не могу все эти таблетки. Они сделают меня бесплодной.
— У меня другое мнение на этот счет.
Александра криво ухмыльнулась. Не уловить нотки похоти в голосе психоаналитика было просто невозможно.
— Я хочу уехать. — Голос женщины слегка дрожал. — Куда угодно. В другой город. В другую страну. На орбиту, в конце концов. А здесь столько пыли и пахнет плесенью!
— Ты опять за свое? Дорогая, если ты будешь относиться к своему лечению с таким безразличием, то проведешь остаток своих дней в изоляции. Твои показатели только вошли в норму.
— Засунь эти показатели себе в жопу.
— Грубо, миледи, очень грубо.
— А без хуя меня оставить не грубо. Когда мы трахались в последний раз?
— Мне нравится такая постановка вопроса. «Когда мы трахались…» Велик и могуч человеческий язык. Ты знаешь изначальное значение глагола «трахать»?
— С меня хватит твоих ублюдочных инсинуаций! Я задала тебе прямой вопрос.
— Я слышал. Итак… — Альберт сделал вид, будто бы что-то усиленно вспоминает, — последние наше соитие состоялось ровно двенадцать дней назад.
— Ты знаешь, я — нимфоманка. Такой родилась и нисколько этого не стыжусь. Ты — мой лечащий доктор и одновременно постоянный любовник. Если я хочу, ты лечишь меня от всей этой неврологической дури, если хочу — вставляешь в меня свой хрен и мы ловим кайф.
— Дорогая, избавь меня от подобной лексики. Я человек тонкой душевной организации.
За стеклопластиковым окном розовым маревом расползался закат. Его прочерчивали яркими полосами инверсии атмосферные планеры — излюбленный транспорт в черте города. Многие апартаменты сейчас имели персональные аэродромы для одноместных соларных геликоптеров и авиеток. Небо подернулось зелеными испарениями промышленных комплексов, возвышавшихся вдали. Луксор был громаден, по крайней мере по устоявшимся в метрополии Земли меркам. Это был третий по величине город на Марсе.
Процесс колонизации Красной планеты занял у человека не одну сотню лет. Когда была впервые смонтирована стабильно действующая установка по терраформингу, потенциально способная изменить облик целой планеты, календарь показывал середину 235_ года. Первыми были возведены стовратные Фивы, окружившие Олимп, высочайшую марсианскую гору. Потом дело пошло по накатанной.
Некогда свободная планета, Марс сейчас был закован в прочные сети климат-куполов, окружавшие многокилометровые мегаполисы. Каменистая ярко-красная земля планеты-воина была изуродована шрамами монорельсовых дорог и проплешинами внеатмосферных космопортов. Рудники впились в марсианские недра с жаждой вампиров, надолго лишенных свежей крови. А сам человек вновь погряз в разгуле и пороке (то есть в своих любимых времяпрепровождениях). С упорством мазохиста человек стремился к ограничениям плоти, отдавая дань пиршеству разума. Пытаясь подавить свои страхи и комплексы, он работал над созданием искусственного интеллекта, способного не только сравниться с человеческим, но и превзойти его. И с равным успехом он кастрировал своего кремниевого двойника, удаляя из программного кода необходимые для превосходства нолики и единицы.
Луксор за толстым окном готовился к бурной ночной жизни. Помигивали первыми тест-включениями голографические рекламные щиты и вывески. Выходили на привычные места промысла жрицы платной любви, торговцы синтетическими и электронными удовольствиями. Люди серыми тенями скользили по улицам, освещенные холодными огнями неона и лазеров. Они тонули в мягком шорохе вездесущих сплит-систем, источающих полный озонового конденсата воздух, и одновременно с этим вдыхали тяжелые испарения собственных тел. Для большинства это было нормой жизни, когда ни одна высокая технология, ни одна игрушка инженеров и ученых, стоящая миллиарды, не могла перечеркнуть вовсе или перекроить под себя законы выживания, законы хищного леса. Ученые, скрывающиеся за плексобетонными стенами огромных небоскребов центрального Луксора, давно уже определили языком сухих цифр и графиков, от чего зависит эффективность любого института, насаженного государством. И поняли, что все, происходящее за рафинированно стерильными стенами «веретена» и других подобных ему мест осталось неизменным со времен первых компьютеров, когда на вершине экономической пирамиды стояли ресурсы природы, а не человеческий разум. Планетарные колонии давно стали средоточием реакции и интеллектуального декаданса. Живущие за счет своей затянувшейся необходимости для орбит (в силу обладания ресурсами), они закостенели, чему способствовал сидячий образ мысли. Когда-то преодоленные, в сознании людей вновь главенствующую роль приобрели феодальные тенденции, теперь основанные на достижениях генетиков, программистов, конструкторов.
Александра подошла к окну. Сквозь тонированное стекло закат казался еще более зловещим.
— Завтра отец устраивает раут, он хочет сделать какое-то заявление, касающееся будущего нашей семьи. Я хотела бы быть там с тобой.
— Ты уверена?
