И пусть в очередном - третьем по счету - учебном году, после окончания второго академического отпуска, все на том же первом курсе, сыну наконец-то удалось одолеть сессию зимнюю, близилась сессия летняя, куда более трудная. Одно радовало: на третьем году посещения университета ребенок в процесс обучения наконец-то “врубился”. Он так и сказал мне после первой сданной им сессии: “Папа, теперь я врубился!” – и слова его, помнится, неземным бальзамом обволокли мою истерзанную страданиями душу.
Но бальзам быстрехонько куда-то испарился, и с безотвязными содроганиями в животе я стал ждать летних – абсолютно земных - экзаменов сына.
Здоровьем дитятко тоже не вышло. Подчас я мучительно представлял, как в каждую сессию заходится в бешеном ритме его больное сердечко. Когда представлял, аналогичную муку читал и в глазах жены.
Сын наш – юноша чрезвычайно родителям послушный. Может, оттого и с жизненной инициативой у него слабовато. Хотя допускаю объяснение иное: он высоко почитает нашу образованность, очень дорожит нашим мнением и доверяет нам безоговорочно. В любом случае, самостоятельно сын так и не определился, кем хочет стать после школы, и в вопросе этом целиком положился на нас, родителей.
Почему же, спрашивается, мы определили единственного и не шибко здорового ребенка на столь сложный факультет?
Да потому что он – сложный. Вынужденное существование в невразумительном нашем мире доказало мне непреложность истины: жизнь привечает борцов. Я имею в виду жизнь настоящую. По-другому - стоящую.
Не мне рассказывать, что будущее обычного человека не расстилается перед ним красной ковровой дорожкой.
Я вижу жизненный путь такого человека, скорее, чередой гор и пропастей.
А себя, тоже обычного, – бесконечно эту череду покоряющим. Я то карабкаюсь по крутому склону на горную вершину, то перебираю руками и ногами по тонкому канату, натянутому через ущелье с бушующей на его дне рекой. На смертельной высоте нечаянно оступаюсь или соскальзываю с каната и срываюсь вниз, но цепляюсь за крошечный выступ - один-одинешенек на подъеме. Снова карабкаюсь на вершину или ползу по канату, срываюсь-цепляюсь… и их покоряю.
Я продвигаюсь вперед.
Состояние покоя наступает для меня исключительно во сне. Мой сон не щедр на сновидения, но когда они приходят, я вкушаю отдохновение. В них меня окружает чудесного вида ландшафт, я оказываюсь в тени густых зеленых крон, пронизанных тонкими лучами теплого солнца, среди опьяняюще пахучих цветов, на мягкой траве. Там я счастливо мечтаю под задушевное журчание протекающего вблизи ручейка и сладостные птичьи переливы.
Потом пробуждение и опять вперед: к вершине, к пропасти. За ними – к следующим. Назад не повернуть и на месте не удержаться – склон осыпается, канат трещит. Они – время. Которое течет вероломно, истекая без предупреждения.
Можно, конечно, не напрягаться и без особых хлопот просуществовать у горных подножий. Но того, кто не отыщет в себе мужества к преодолению, будущее ждать не станет. А настоящее подленько и как бы невзначай утащит на затерянный островок, с которого не уплыть, не улететь, и где всегда одно только прошлое.
Без борьбы, без попыток – разве это жизнь?! Нет, забвение. Результат бытия - ноль. Ноль – пустота.
Я не желал судьбе своего ребенка данного символа.
Моя собственная персона в последние годы также претерпела множество испытаний. Оговорюсь сразу, что себя она посвятила обороне государства, а конкретно - его оборонке.
Занятие это не из легких, поскольку требует самоотдачи полной. К примеру, многие годы кряду – да что уж скрывать, одиннадцать лет - я не мог позволить себе ни ежегодного месячного, ни – так же предусмотренного трудовым кодексом – полноценного еженедельного отдыха. Из недели в неделю во всей этой пухлой пачке годочков на мою беспросветную участь технаря выпадал лишь один выходной вместо положенных двух. А трудился я в каждые свои рабочие сутки часов по десять, уж не меньше.
Но однажды предпринятый мной стахановский темп негативно отразился на здоровье. Внезапно оно дало всесторонний сбой. Я как раз заканчивал сдачу крайне важного государственного заказа и затем решительно намеревался воспользоваться правом на ежегодный месяц заслуженного отпуска, когда у меня стала неметь ниже колена правая нога.
Не совру, если скажу, что она давала о себе знать уже издавна. В общей сложности, лет пять-семь как. Началось все с бедра. Глубоко внутри оно ни с того ни с сего затеяло покалывать. Однако изредка и не пугающе. От одного покалывания до другого я даже успевал забывать об этой новации в своем организме, отдаляющей меня от здоровых людей.
Как вдруг к покалываниям добавились неприятные ноющие ощущения.
Теперь я мог поклясться, что происходили те и другие от некоего постепенного, но необратимого сдавливания где-то внутри ноги. Разница меж ними заключалась в том, что изменения новые воздействовали на память с более сильным эффектом: уже ее не покидали.
