Погружение в круговерть любого из сюжетов любимого автора было захватывающим и всеобъемлющим. Я растворялся в них без остатка и проживал их в образах главных героев – одаренных, сильных духом, целеустремленных, отважных, побеждающих.
Так же, без остатка, я растворился в одном из сюжетов тем гнетущим вечером изумительно цветущей весны.
Трудно поверить, но перед отлетом моего сознания в художественные реалии безграничной сторонней фантазии, ко мне пришло ощущение счастья: я уже в отпуске, впереди много свободных от работы дней, и мой писатель со мной. Счастье обреталось и в порывах свежего ветерка, проникавшего через приоткрытую оконную раму, и в приглушенном свете настольной лампы, и в мягком, обволакивающем тело одеяле.
О ноге позабылось совсем – колики в ней взяли передышку.
Жена почувствовала мое состояние и потому не тревожила. Не тревожила, пока стрелки часов не перевалили за полночь.
Она отобрала роман ровно тогда, когда мне уже самому захотелось забыться сном, если бы, конечно, он смог побороть владевшее мной напряжение.
На удивление, моему “я” удалось плавно перетечь из романических фантазий в сонное забытье, и на том день закончился.
Утро разбудило громовым голосом жены. Из стального его оттенка и низкого (а обычно высокого) тембра я понял, что за меня уже все решено.
Она не спала до четырех утра, все обращаясь и обращаясь мыслями к вопросу, что нужно сделать, чтобы я уцелел в этом мире и протянул в нем еще не одно десятилетие.
А с четырех до половины шестого ей был сон, согласно которому мне надлежало немедленно, на платной основе лечь в железнодорожную больницу – по слухам, весьма оснащенную технически, физически и интеллектуально.
Я нисколько не удивился ни сну, ни принятому на его основании решению любимой мной женщины.
Дело в том, что сны ее имеют свойство исполняться. Потому я их и уважаю, и боюсь одновременно.
Но мысль о лечении в железнодорожной больнице мне понравилась. Железная дорога всегда слыла организацией, мягко говоря, не бедной. Без этого вездесущего спрута не обойтись ни одному государству. Оттого там даже при коммунистах крутились такие деньжищи, что быть бедной ей было грешно и тогда, а при наступившем варварском капитализме – подавно.
Кой-какие финансы в виде моих отпускных у нас имелись, и от меня требовалось, не мешкая, совершить утренние гигиенические процедуры и поприличней одеться.
Под “поприличней одеться” подразумевалось обрядиться в давным-давно купленную женой дорогую рубашку.
Рубашка та была из шелковистой синтетики, не пропускала воздуха, в ней я жутко потел, надевать ее избегал, а потому она оставалась практически не ношеной и, соответственно, приличной.
***
Врачеватели железнодорожной больницы оказались людьми конкретными и деятельными. Не беспардонно, но весьма откровенно они лишали иллюзий, без утайки излагая пациенту фактические данные о его болезни; причинах, болезнь вызвавших; содержании курса лечения и возможных исходах последнего.
Виной болезни моей, как они установили, явились регулярно чередующиеся стрессы на работе и в жизни – кстати, поразительно совпадающие по времени с политическими и экономическими коллизиями в государстве, - а также изъяны в питании, отсутствие должного отдыха и – ну, конечно же! - курение.
