Но лишь только, закончив с купанием, жена произносила волшебное слово “вылезай” - из памятника Дюна моментом превращалась в живую собачью особь, стремглав выскакивая из ванны и вылетая в коридор. С неимоверной радостью она принималась носиться по квартире, на бегу обтирая влажную шерстку о диваны, подушки, ковры, покрывала, шторы - обо все, что могло впитывать влагу и попадалось на пути.
Глаза буйствующей девочки светились задором. Раскрытая до ушей пасть являла взору все зубы, включая длинные-предлинные верхние клыки, каковыми их предусматривала ее порода. С таким “веселеньким” оскалом Дюна гарцевала и гарцевала по комнатам, пока не начинала чувствовать в теле холод.
А холодно ей в результате становилось всегда. Несмотря на всеохватную летнюю жару. Жирку девочка еще не поднакопила, кожа ее на ощупь была сродни тончайшей материи, и Дюне не хватало внутреннего энергетического запаса, чтобы поддерживать в своем воскрешающемся к жизни теле нормальный теплообмен.
Вместе с подступившим холодом улетучивалась и радость хортой. Забившись в угол кровати и сжавшись калачом, сотрясаемая дрожью и под перестук зубов, Дюна всматривалась в человеческие лица, как бы извиняясь за свое жалкое состояние и прося ее за это не наказывать.
Она осознавала, что руки людей и вода совершили добро, и ей, не знавшей прежде ничего столь восхитительного, были безмерно приятны и человеческие хлопоты, и волшебные ощущения, ими вызываемые. В то же время она не понимала причины, по которой вослед ее внезапно начинал мучить нестерпимый холод. В происшедшем Дюна принималась винить себя, непутевую, и не исключала вероятности какого-либо наказания.
Оказываясь же заботливо укутанной в теплое одеяло, наказания больше не страшилась и концентрировалась на задаче одолеть дрожь. Одолевала ту долго, с большим трудом, а одолев, расслаблялась телом и тотчас уплывала в глубокий и лишенный страхов сон.
Но даже в его неге, сберегаемой теплом одеяла, Дюна помнила, что она - искупанная собака.
Упиваясь чистотой своего тела, временами девочка довольно покряхтывала, постанывала, а попутно сладостно потягивалась ножками.
Банные Дюны дни всегда имели исключительную особенность: во все их продолжение после купания и сна глаза хортой были лишены страдальческого выражения. В остальные дни они теряли это выражение только во время прогулок девочки, когда движимая неизбывной надеждой воссоединения с прежними владельцами она вглядывалась в прохожих и ловила их запахи.
Казалось, мука ее памяти непреодолима по определению. Дюна была вся в себе, в своих переживаниях. Она тосковала по дорогому для нее былому. Преданно и верно.
Но текли месяцы, и, безмерная поначалу, тоска Дюны позиции сдавала.
Настал срок - она оставила ее совсем.
***
Календарь отсчитал сто двадцатый день, и наша хортая вознамерилась играться.
Однажды поутру, собираясь на работу, я с удивлением заметил, что Дюну обуяла шаловливость. Девочка важно прошествовала мимо меня с моим носком в зубах – одним из той пары, которую я приготовил, чтоб надеть.
“Дюна! Что же ты творишь?” – спросил я нарочито строго, и не думая отнимать у повеселевшей в кои-то веки собачки какой-то там носок. Строгость голосу придал, чтобы проверить реакцию хортой.
Если бы она носок бросила, это бы засвидетельствовало, что приютившие ее люди - по-прежнему для нее чужие. То есть те, которым надо во всем подчиняться, прихоти которых необходимо неукоснительно исполнять, и, ублажая их покорностью и послушанием, всегда в нужное время обретать подобострастный вид. Одно слово, шуточки с которыми шутить не стоит. В противном случае рискуешь опять очутиться на улице.
Дюна носок из пасти не выпустила.
Мало того – подкинула его в воздух. Следом подкинула снова. И продолжила в том же духе.
Подхватывая носок в моменты его падений, она неистово трепала эту свою добычу, как будто та была самым что ни на есть зайцем, которому она норовила сломать хребет. В азарте девочка часто-часто переступала по ковру передними лапками. В ее глазах вспыхивали и вспыхивали зеленые огоньки. Ушки стояли торчком. Губы растянулись в победоносной ухмылке, обнажив до десен клыки. Устрашающие! Верхние – длинные настолько, что даже при сжатых челюстях не прикрывались полностью, и кончики их хищнически выглядывали из-под верхней губы.
Побеждая в воображении зверя, заодно Дюна торжествовала уже одержанную собой победу над страхом перед новыми хозяевами и недоверием к ним. Она уже знала – могла дать на отсечение лапу! - что все члены этой человеческой семьи в ней нуждаются, что они ею дорожат, и, значит, в особенно хорошем своем настроении она даже может слегка над ними покуражиться. Но основное, чувства Дюны уверенно говорили ей, что в новой семье она – родная.
***
“Она балуется!” – восторженно закричала объявившаяся рядом жена.
