Я презирал их за убогую веревку и полную объедков миску. За миску - полную объедков, а не еды! Я презирал, и простить не мог. А собака не презирала, и ей не нужно было прощать, потому что она не обижалась. Собачье великодушие превозмогало все худшие человеческие проявления и на порядок превосходило все лучшие. Оно простиралось и значительно дальше – за пределы интеллектуальных и духовных возможностей тех закоснелых людей, что всуе ели, пили и гуляли на привидевшемся мне частном подворье.
Эти люди даже не задумывались, что от стены саманного сарая, привязанная к одинокому столбику потертой и грязной от времени веревкой, за ними приглядывала ниспосланная свыше чистая душа.
***
Я же размышлял о подобном и раньше, а совсем недавно узнал. Случайно. Из выпуска теленовостей. В нем среди всякого разного сообщалось, что Ватикан официально признал наличие у собаки души.
Трактуя свое новое святейшее осмысление, Ватикан доводил до сведения прихожан концепцию о райском происхождении собачьих душ, согласно которой все они обитают в раю, из него приходят к людям, неся в себе небесную благодать, и туда же возвращаются, когда пробивает их земной час.
В связи с изложенным, своим высочайшим повелением Ватикан дозволил собакам вход в церковные храмы.
А несколькими днями позже, собираясь на работу и снуя туда-сюда перед телевизором, я увидел с экрана серьезного ученого, который делился своим предположением об инопланетном происхождении собак: якобы те специально направлены на Землю высокоразвитыми инопланетянами, чтобы очеловечить людей.
***
Фантомы мало-помалу покидали воображение, и меня поглощало отрадное чувство: на том частном подворье хортую больше не унижали, не обижали – ее там попросту больше не было.
Зато ее ценили и боготворили в зримой реальности.
И была та хортая рядом со мной!
И звалась она Дюной.
***
Она оставалась слаба и печальна и в первый, и во второй месяц пребывания в нашем доме, но, чтобы скрасить страдания собаки, утратившей родной кров и прежних хозяев, почти сразу же по утрам выходных я и жена стали выводить ее в поля. Мы искренне полагали, что регулярные встречи хортой с полевым раздольем, для охоты в котором она была создана природой, вернут ей радость жизни и помогут в восстановлении здоровья. Разумеется, с поводка не спускали. Да Дюна и сама не рвалась освободиться. К полям продвигалась с видимой неохотой, в них сиротливо жалась к нашим ногам и кидала на нас взгляды, в которых сквозила укоризна.
“Неужто, - думала Дюна, испытующе взглядывая на нас и обращая к нам свои мысли, - вы не понимаете, что сейчас я не в форме и не гожусь для охоты? Мое оружие при травле зверя - быстрый бег, но я им нынче не владею. И вообще безобразие: в летнее пекло выводить борзую на охоту! А осень на что?!”
“Вот попала! – мыслила Дюна уже про себя, отводя от нас глаза. – Хозяева новые - вроде люди неплохие: подобрали, лечат, ласкают, с едой не жадничают. А посмотреть иначе – не докормили, не долечили, и уже в поля за зайцем потянули, словно ничегошеньки в борзых делах не смыслят. Меж тем должны бы - в доме и до меня борзые жили, причем долго, запах их повсюду чую. Чудно и другое: в поля привели, а с поводка не спускают. Тогда зачем привели? Жалеют меня, немощную, и подышать воздухом свободы дают? Душу мою охотничью зрелищем вольного простора ублажают? Не смешите – кто ж нас, хортых, ублажает?! С нас заяц – нам похлебка. Вот и вся предначертанная для нас блажь. М-да… странно. Одно утешает: хуже, чем было, не будет. Надеюсь…”
Мы распознали думы хортой не сразу.
Когда же те неизбежно в нас проникли, то есть когда она телепатически, как это умеют делать собаки, их нам внушила, вслух и наперебой принялись растолковывать девочке, что действительно, жалея ее, полями хотим ободрить - поднять, как говорится, дух. Что мы – из тех “странных”, которые способны чувствовать душу животного, как свою собственную. Мы умеем сострадать братьям нашим меньшим и рады их ублажать, насколько хватает сил. А охота – да, когда наступит осень!!!
Мы уверяли Дюну, что до осени она непременно окрепнет здоровьем и сможет осилить свой легендарный борзой галоп, что к тому времени привыкнет к нам и не захочет от нас убежать. Вот тогда мы отстегнем карабин, и девочка насладится прелестью своего стремительного бега по восхитительно бескрайнему степному простору, погоней за зайцем и даже славной его поимкой.
Дело было дома, на кухне. Заканчивался второй месяц новой жизни Дюны.
Она внимала нам самозабвенно: поставив ушки, затаивая дыхание и не сводя с нас своих бездонных глаз.
Так продолжалось, пока мы говорили. Как только человеческие голоса смолкли, девочка раскрыла в улыбке пасть и подала жене лапку – она все уразумела своим хватким собачьим умом.
Выразив признательность жене - своей кормилице и врачевательнице, - Дюна подошла ко мне, расположившемуся на сиденье кухонного уголка, и боком прижалась к моим коленям.
