Премьер-министр попытался представить, что будут означать эти миллионы – скорбь от каждой потери, возросшая в четыре раза, в десять раз, в пятьдесят раз для родителей, братьев, сестер, детей и друзей… Но разве может разум одного человека охватить такое количество горя? Это было что-то неизмеримое, непредставимое. Теперь он начал понимать, почему Китченер так стремился вернуться в Египет.
– В таком случае у вас еще больше причин остаться и исполнить свой долг, – сказал премьер-министр.
Фельдмаршал снова помолчал.
– Я бы хотел все обдумать.
«Он согласится, – решил премьер-министр. – У него нет выбора».
– Могу дать вам срок до завтрашнего утра. К тому времени война уже начнется.
На него навалилось столько дел, что он не смог прочитать письмо Венеции раньше шести вечера. Первый же абзац ошеломил его. Он пытался вспомнить, что написал ей, но с тех пор слишком много всего произошло и подробности смазались в памяти. Она уверяла, что «все вышло удачно». Но тем не менее!
Срок британского ультиматума Германии истек в полночь по среднеевропейскому времени – в два часа ночи для Британии. Люди по всей стране не ложились спать, как в новогоднюю ночь, чтобы узнать, что будет: мир или война. Кто-то выходил на улицу, побыть вместе с соседями. В Лондоне Трафальгарскую площадь и Пэлл-Мэлл до самого Букингемского дворца снова заполнили толпы гуляк, размахивающих Юнион-Джеками и французскими триколорами.
В Пенросе стояла тишина. Вся семья собралась в гостиной. Как обычно, они оделись к обеду, хотя никаких гостей у них не было. Отец открыл карманные часы и отсчитывал минуты. Сестры, взявшись за руки, сидели чуть в стороне на большом диване. Венеция не могла оставаться на месте. Когда подошло время, она встала у застекленной двери на террасу, смотрела на неподвижные в вечернем спокойствии деревья, посеребренные лунным светом, и думала о нем: где он сейчас и что делает? Думала и жалела, что не была вместе с ним.
– Осталась минута, – сказал отец.
На Даунинг-стрит собралась едва ли не половина кабинета министров, включая Грея, Ллойд Джорджа и Маккенну. Министры и чиновники заходили и выходили, многие курили – кто сигары, кто сигареты, держали в руках бокалы бренди или стаканы виски с содовой, сидели, развалившись, в жестких кожаных креслах или стояли у камина (окна раскрыли, чтобы выветрить дым), прислушивались к взрывным крикам толпы, что время от времени проплывали над Сент-Джеймсским парком, словно звуки далекой битвы. Марго, единственная женщина среди них, устроилась с сигаретой в уголочке, беседуя с лидером палаты лордов виконтом Крю. Стоя возле окна, премьер-министр думал о Венеции, о том, как скоро получит возможность увидеться с ней. Эта сладкая боль, посасывающая под ложечкой, голод, который он сам взращивал, но никак не мог утолить, казалось, с каждым днем разлуки становилась все острее. Сейчас Венеция была нужна ему, как никогда прежде. Он даже не заметил, как куранты Биг-Бена пробили одиннадцать, дверь распахнулась и в зал вошел Уинстон с огромной сигарой во рту, сияющий от счастья.
На Каледониан-роуд Димер сидел на переднем сиденье маленькой машины Холт-Уилсона рядом с капитаном, внимательно изучавшим свои часы, а сержанты Риган и Фицджеральд с трудом втиснулись в салон позади них. Свет в квартире над парикмахерской погас полчаса назад. На соседней церкви зазвонил колокол.
– Всё, пошли, – сказал Холт-Уилсон, захлопывая крышку часов.
Димер тихо закрыл дверь машины, достал из багажника тяжелый металлический таран, взвалил на плечо и зашагал через улицу. Из фургона, стоявшего возле итальянского кафе, высыпали полицейские в форме. Трое сотрудников МО-5 остановились у парикмахерской, а Риган прошел дальше и свернул направо в переулок, идущий между магазинами и железнодорожной насыпью. Как только он скрылся из виду, Фицджеральд вытащил пистолет.
