Дядя Василий ушел. А я не мог успокоиться. Я не понимал, что лучше: отсидеть на зоне или всю оставшуюся жизнь плясать под чужую дудку? Первым порывом было идти в милицию с повинной, сознаться, а там будь что будет. «Не жить им тогда на зоне», – стояли в ушах слова дяди Василия. «И мне не жить, если его ослушаюсь», – стучало в голове.
Но утро вечера мудренее. С этим я и лег спать. Спалось на удивление легко. Под утро приснился сон, который я не запомнил. Но от сна осталось прекрасное ощущение легкости и невесомости. Как будто я летал. Все страхи мои испарились без следа.
Наутро жизнь показалась мне еще прекраснее. Я ушел на речку. Весь день провалялся на белом песке, загорал и купался. Сквозь модные темные очки я рассматривал девушек, что дефилировали мимо меня. Красавицы попадались, как будто сошли с обложек модных журналов. Загорелые, в невидимых купальниках, она шли, демонстрируя миру свои прелести. Они призывно смотрели на меня. И я подумал: «Пока я жив, здоров, выпутался из неприятной истории. И кто его знает, как жизнь повернет дальше? Зачем же предаваться унынию, когда ярко светит солнышко. И небо – синее-синее! И этот прекрасный мир – для меня!»
В суде я выступал свидетелем. Семен, Петр, Игорь и Николай даже не заикнулись на мой счет. Карина напросилась свидетельницей к следователю. Она показала, что я весь вечер того дня был с ней на дискотеке, танцевал или сидел на лавочке. Хотя обвинения мне не предъявляли, и Карину выступать не просили.
Осенью я действительно устроился на работу в областной суд. Работа мне нравилась. Я старался, и начальство заметило мое рвение. Мне стали поручать более серьезные дела, чем простое перебирание бумаг. Меня не беспокоили весь год. Медведь до самой весны не давал о себе знать.
Но весной, перед самой сессией ко мне пришел человек от него. Меня просили снять копию с одной бумаги. Бумага была совершенно безобидная, я не понимал, зачем она понадобилась Медведю. Копию я снял, и передал, куда просили. Остался неприятный осадок. Я понимал, что сижу на крючке. «Как же мне избавиться от опеки Медведя?» – я ломал себе голову над решением этого вопроса и не находил ответа.
Лето не радовало меня. Я шатался по деревне, ноги занесли меня в Ромашково, на дачи начальства городского масштаба.
Я бесцельно брел по улице и вдруг чуть не упал в пыльную обочину дороги. Прямо на меня шла девушка, удивительная девушка. Солнце золотило ее волосы, локонами рассыпанные по плечам. Смеялись ямочки на ее щеках, звенели на руках браслеты. А глаза! Боже, какие у нее были глаза! Синие, словно ясное летнее небо, синие, как васильки в мамином палисаднике. Белая короткая маечка открывала загорелую полоску живота над шортами. Я уставился на нее. Она улыбнулась мне жемчужной улыбкой и скрылась за кованой оградой особняка. Я остолбенело стоял и смотрел ей вслед. Ограда показалась мне знакомой. Здоровый пес с лаем бегал вдоль забора. «Боже, мой! Это же особняк, где живет мать Карины! А эта девушка – ее сестра!» Я шел домой, не замечая дороги. Перед глазами стояла ОНА!
Дома матери не было. Я обошел огород, заглянул в сарай и баню, но не нашел мать. На соседском заборе висела Катька.
– А твоя мама к бабе Марине пошла. Сегодня врач к ним приезжал, на машине с красным крестом. А потом Каринка прибежала. И они ушли. Мамка говорит, что помрет бабушка.
– Брось болтать, а то накаркаешь.
– Я не умею каркать! Я же не ворона. А еще мамка сказала…
– Заткнись, пока в тебя кирпичом не запустил.
– Мамка, а он обзывается, – спрыгнула с забора и побежала жаловаться Катька.
Я пошел к соседям. В комнате был полумрак, свет еле пробивался через плотные шторы.
Мать сидела у кровати, и держала в руках запястье бабы Марины.
Я взглянул на лицо бабы Марины, и мне стало страшно: показалось, что она умерла. Но она пошевелилась и слабо застонала. Но глаз баба Марина так и не открыла.
– Ну, вот, ровнее пульс стал. Сейчас она уснет. А там видно будет. – Мама осторожно опустила желтую руку на кровать.
– Теть Таня, а она поправится? – Карина встала с табуретки, чтобы проводить мою маму.
Они вышли из комнаты.
– На все Божья воля, милая. – Утешала мама Карину.
Я вышел за ними следом. Карина уткнулась маме в плечо и ревела. Опухшие глаза, покрасневший от слез нос.
– А лекарство ей давать, которое вы принесли? – Карина вцепилась в маму.
– Пока не надо. Это сильное снотворное. Я сейчас укол ей поставила, она от него будет спать. А как проснется – дашь полтаблетки. И микстуру пусть выпьет. Вреда не будет.
Мы с мамой пошли к себе.
– Ма, а что с ней? – спросил я, едва закрыл дверь.
– Рак у нее, не жилица она. Еще зимой обнаружили. На лекарствах держалась, а сейчас сердце стало отказывать. Готовиться надо, но как Карине сказать, не знаю. Помогу, конечно, ей с похоронами, да и Шумиловы не откажут.