Воин же пил вместе со всеми, но не понимал, отчего они все здесь, отчего таков порядок. Битва утром и пир вечером. Отчего нельзя не убивать друг друга, а просто упражняться в силе до того момента, пока Волк не явится к Чертогу? Тут он вспоминал ту злую Тучу, и казалось ему, что именно он как-то связан с нею, его охватывала тревога и какое-то неотвратимое мучение. Он должен быть готов! К чему? Тогда он принимался спрашивать каждого об этом Чертоге, Туче, Волке, но каждый либо ели ворочал языком от лиха меда, либо кричал нечто несвязное и пел песни или же и вовсе не мог говорить.
Тогда Воин обратил взор на Старца, к тому, кто знал ответы. Но вид его и величие вселили в грудь Воина страх и смятение небывалые. Подумав, он решил идти к Берсерку, только тот был чист головой, ибо меду пил умеренно и ожидал женщину. Воин пробрался к нему через крики, песни и сотрясания медовых рогов, да только хотел было рот раскрыть, как к победителю подошла дева, взяла его за руку и повела в потаенную палату. Воин пошел за ними и хотел окликнуть их, да дружески остановить, но огонь прожег все его тело, он стал безмолвен и недвижим, и почувствовал на себе грозный взгляд Старца. И каждый, кто желал схватить деву или остановить уходящих, тот подвергался мучениям и был недвижим несколько часов – таково правило, только победитель мог касаться девы.
А Берсерк и дева удалялись. Но она, будто почуяв что-то, замерла и обернулась. И увидел Воин ее лицо, а она словно так и нужно было, посмотрела только на него, их глаза встретились и… такой злобой одарили друг друга. Преисполнился он ненавистью к этой женщине. Он видел ее в первый раз, но, неизвестно почему, она стала ему так неприятна и ненавистна, что он тотчас пожелал зарубить ее. В ее же глазах сверкала злоба и обида, с презрением она глянула на него и пошла прочь, быстро уводя за собой победителя в сокрытую палату Чертога.
Воин так и стоял недвижим и не понимал, отчего она так неприятна ему, отчего вызвала в нем ненависть великую, ведь видел он ее впервые и сама она была хороша собой. Маленького роста, смуглая янтарная кожа – дикая прелесть, глаза – черное золото, черные долгие как ночь волосы, черное платье как кожа на пухлых упругих грудях, плоском животе и на миниатюрных, но спелых бедрах. Каждый воин желал ее. Каждый хотел трогать ее тело, сжимать ее груди, целовать черные как изюм сосцы, брать ее – поэтому каждый, кто дерзнул нарушить правило, мучился в неподвижности, желании и в огненной боли. И только одному Воину была она ненавистна, и он даже не знал почему.
«На самом деле они лишь говорят, что за ради битвы с Волком сражаются, все они сражаются только для одного – дабы быть с нею», – думал Воин, стоя в окаменении и смотря на неподвижных воинов перед собой, на которых падал уже утренний свет мечей. Меж ним и другими неподвижными ходили и те, кто в ту ночь был в дальних углах Чертога, и потому не видали они девы. Они посмеивались над остальными и щекотали их. Много вопросов имел он в сердце и желал задать их, но не мог говорить.
Наконец, он зашевелил пальцами, а после и рукой, затем начало освобождаться все его тело. Но не успел он окликнуть проходившего рядом с ним воина, как затрубил рог, светильня принялась опускаться и все в Чертоге, похватав мечи, начали друг друга рубить, да колоть. И так он разозлился на сей заведенный порядок, на деву, на то, что не только не мог получить ответов, но даже задать вопроса как следует, ему не удавалось.
И преисполнился он гневом великим и схватил меч, и чудо, узнал он в нем свое оружие, и вспомнил его имя «Справедливый гнев». И бросился в звон и блеск мечей, и в ярости не было ему равных, и одолел он всех до одного, кого встречало острие его гнева, даже над Берсерком взял он верх, но с превеликими стараниями и чуть было сам не погиб. Не жажда к победе, но больше гнев и ненависть к деве толкали его в битву. И была эта ненависть велика, и с жаром бился он. И встал он на острове из тел и смотрел в красные воды, отдыхая от гнева и, готовясь задать свои вопросы первому ожившему.
Мечи наверху уже давно горели закатом, и свет их постепенно угасал, как и гнев Воина, а убитый у ног его оживал, приходили в себя и другие. Воин помог подняться ожившему и раскрыл рот свой; но Старец возгласил: «Честь Герою!» – и оживший подхватил сей глаз, и следующий оживший поступил также. Наполнилась Чертога хвалебными речами и не заканчивались они до самой ночи.
