Мысль висит перед внутренним взором, словно большой восклицательный знак, потом тает розовым облачком. В волосах запуталась паника, он стал шарить руками в пустоте, гоняясь за единственной реальной мыслью последних часов.
Что не просто так?!
В голове возникает картинка: в шкафу обложки кассет новые, свеженькие, так и сверкают краской. То же самое с книгами. Вот они стоят в рядок, на корешках ни отпечатка, а есёли взять наугад с полки и открыть, услышишь вкусный хруст и сможешь вдохнуть запах типографии.
Это давно уже снятое кино, и сотни раз отсмотренное кино! Смекаешь?
Он для того тут вмонтирован в стену, этот шкафчик, чтобы быть выпотрошенным очередным пациентом. Чтобы он израсходовал на нём свой страх, свой гнев, и валялся потом среди корочек от книг и кассетной ленты, раскинув руки и ноги, на потеху камере в углу.
«Нет уж. Мой гнев — моё достояние», — думает он, слишком ослабший, чтобы сказать вслух.
Присаживается на корточки, слыша как скрипит позвоночник, и тратит последние силы на то, чтобы собрать всё в стопку и запихать обратно в шкаф.
На двенадцатый день его переводят из кокона в общую палату. Здесь куда как светлее, койки стоят одна к одной, две у окна, и две у двери, между ними теснятся тумбочки, нелепые, похожие на грибы. Посередине стол и четыре задвинутых в него стула. На стенах фотообои.
— Такая лепота, что хочется усесться во-он под той елью и хорошенько посрать, — выражает своё восхищение Шулер. У него на всё имеется своё мнение. Хорошо, что он ни разу не попытался претворить это своё желание в жизнь, решает Арс, о чём тогда же Шулеру и докладывает.
Пока он располагается на одной из дальних от окна коек, сонный, ослабший после терапии, с противным ощущением того, что все проглоченные им за неделю таблетки весело перекатываются в желудке, разбрызгивая желудочный сок, к нему подходит Шулер.
— Теперь мы в одной палате. Давай знакомится, — говорит он. — Сижу на травке.
— Что за бред?
Разве тут принято говорить, кто на чём сидит? Это реабилитационная клиника или что?
— Все считают, что с простой травки сюда не попадёшь. Нужно что-то помощнее. Вроде того, в чём у тебя усы вымазаны. — он улыбается, пропустив большие пальцы под лямки штанов. — Но я доказал, что травки вполне хватает.
— Здесь все — как аккуратно постриженная трава на газоне, — говорит как-то Шулер. — И ты тоже.
Да, он теперь такой же — с аккуратно обрезанной макушкой, чтобы не выбивался из общей массы. В социуме легче всего стать нормальным, обрести душевное равновесие, — говорит врач.
И Арс не видел причины из него как-то выделяться. Он пришёл сюда выздороветь, избавиться от зависимости.
Однако выделяться приходится против собственной воли. Навряд ли кого-то из этих ребят с блуждающими салатовыми улыбками и набрякшими веками навещал мёртвый друг.
Иногда по ночам или во время прогулки к нему приходит Малыш. Он сидит на скамейке или на чужой кровати, рядом с ничего не подозревающими больными, иногда одним боком погружаясь в кого-нибудь из них, иногда нарочно в сторонке. Сложив руки на груди, смотрит на Арса провалами в глазах, и подбородок покачивается в неподвижном воздухе, как фрегат во время штиля, а нос походит на парус. На лице никакого выражения, и как Арс ни пытался разглядеть гнев, отчаяние или что-нибудь ещё, с таким же успехом он мог интересоваться, как к нему относится, к примеру, мусорный контейнер.
И всё-таки он чувствует вину. Сандра нашла их, болтающихся по миру как два оторвавшихся от ветки листа, и он, Арс, первый покатился вниз по наклонной, а Малыш только следовал за ним, чтобы не дать другу утонуть. Или, как водится у них, пропащих людей — утонуть в одиночестве. О да, то, что случилось с Малышом было случайностью, но случайностью того порядка, за которой стоят реальные причины.
Стоит моргнуть, как видение исчезает. Словно перещёлкиваются в проекторе слайды — щёлк-щёлк, на одном есть человечек, на другом уже нет, и лежит вместо него гора сухих листьев или скрытое простынёй бедро соседа по палате. И поэтому Арс старается не моргать, до рези, пока глаза не пересыхают настолько, что всё двоится и плывёт.
— Тебе нужно рассказать врачу, друг, — говорит однажды Шулер.
— Что рассказать?
Этот маленький обезьян со сморщенным хитрым лицом замечает решительно всё. Он похож на демона с японской гравюры, а возможно, и был им на самом деле.
— Ты словно чувак из видеокассеты. Кто-то отходит поссать и жмёт на паузу с пульта, и ты замираешь. Киану Ривз на плёнке и то смотрелся лучше. Ну разве это дело?
— Не дело, — соглашается Арс, но доктору ничего не рассказывает. Да и Шулер об этом больше не напоминает.
Манки, малыш, — думает он снова и снова. Он хочет что-то сказать Малышу, которого похоронили спустя почти шесть дней после того несчастного случая, в паршивый дождливый день. На дне могилы плескалась вода, когда туда опускали гроб. Но ничего не может придумать, и только повторяет: — Манки, малыш. До тех пор, пока образ, выгоревший на роговице, не исчезает, чтобы появиться вновь через день или через два.
