Покоряясь, я иду за ней в дверь и по коридору, в маленькую комнату с креслом и очень старым, продавленным диваном. В углу грудой навалены игрушки — куклы, плюшевые мишки, силач с войлочными волосами и закинутыми за голову руками.
Женщина говорит:
— Не хочешь выбрать себе куклу, чтобы поиграть во время нашей беседы?
Я подхожу и останавливаюсь перед грудой, глядя на переплетение ног и рук. Вообще-то мне ни к одной из них не хочется прикасаться. В итоге я беру куклу, лежащую сверху, мягкую куклу с улыбающимся лицом и ярко-рыжими волосами из шерсти, в платье с цветочным узором. Лицо у нее нарисовано, вокруг рта и щек краска посерела.
Я возвращаюсь и сажусь на диван, судорожно сжимая куклу. Женщина устраивается в кресле и наблюдает за мной. Она не накрашена, рот у нее бесцветный, губы почти невидимы, пока она не улыбается. Но улыбается она часто.
— Я еще не представилась, да? Я сотрудница полиции, детектив-констебль. Меня зовут Хелен Купер, но ты можешь называть меня просто Хелен. Я попросила, чтобы тебя привезли сегодня сюда, и мы немного поговорим о твоем брате, поскольку мы до сих пор его не нашли. Я просто еще разок хотела обсудить это с тобой, вдруг ты вспомнила что-нибудь после первой беседы с полицейскими.
Я хочу сказать ей, что ничего не вспомнила, что я пыталась, но она не дает мне возможности ответить.
— Это особая комната, оснащенная камерами для записи того, о чем мы с тобой будем говорить. Одна — вон там, в углу… — и она показывает своей шариковой ручкой на белую, в виде ящичка камеру, установленную под потолком, — а другая здесь, на подставке. Наш разговор записывается, чтобы другие люди могли послушать, что ты скажешь. Но ты о них не думай, общайся со мной как обычно, так как мы просто беседуем, верно? Поэтому бояться тут нечего.
Я начинаю пальцами расчесывать нитяные волосы куклы. Местами они склеились — может, от застывших соплей.
— Тебе нравится в школе, Сара?
Я киваю, не глядя на нее.
— Какой твой любимый предмет?
— Английский, — шепчу я.
Она широко улыбается.
— Мне тоже нравился английский. Я люблю разные истории, а ты? Но тебе известна разница между придуманной кем-то историей и событием, произошедшим на самом деле?
— Да.
— Как называется, когда кто-то делает вид, будто что-то произошло, но в действительности этого не было?
— Ложь.
— Верно. Умница. Давай представим, что я вышла из комнаты и оставила здесь бумаги, а другой полицейский вошел и порвал их… Если я вернусь и спрошу: «Кто порвал мои бумаги?», а этот полицейский скажет: «Сара», — что это будет?
— Ложь, — снова произношу я.
— Но если этот полицейский скажет: «Я их порвал», что это будет?
— Правда.
— Правильно. И мы в нашей беседе заинтересованы только в правде. Мы хотим услышать только о том, что действительно произошло.
Но это не так. Они не хотят слышать, что я ничего не знаю. Не хотят верить, что я уснула и не спросила Чарли, куда он идет. Все желают, чтобы я сказала правду, но хотят улучшенную ее версию по сравнению с той, которую я способна им предложить, и ничего не могу с этим поделать.
Вопросы все те же: что я видела, что я слышала, что сказал Чарли, когда ушел, был ли там кто-то еще. Я отвечаю автоматически, не слишком задумываясь над своими словами.
Затем Хелен вдруг наклоняется вперед и спрашивает:
— Ты пытаешься что-то скрыть, Сара? Пытаешься кого-то защитить?
Похолодев, я поднимаю на нее глаза. Что она имеет в виду?
— Если кто-то попросил тебя сказать нам какую-то неправду, можешь сделать это. — Голос у нее спокойный, мягкий. — Здесь тебе ничто не грозит. У тебя не будет неприятностей.
Я молча смотрю на нее. Я не могу ответить.
— Иногда нас просят хранить тайны, не так ли, Сара? Может, тот, кого ты любишь, попросил тебя сохранить какой-то секрет. Просила твоя мама не говорить нам что-нибудь?
Я качаю головой.
— А твой папа? Не просил ли он тебя сделать вид, будто произошло то, чего не было, или ничего не произошло, а на самом деле это было?
Я снова качаю головой, по-прежнему пристально глядя на нее. Я замечаю, что она не моргает. Она внимательно за мной наблюдает.
Через минуту или две она откидывается в кресле.
— Ладно. Начнем сначала.
Я со всей старательностью отвечаю на вопросы Хелен, заплетая рыжую шерсть в две аккуратные косички. Закончив, я расплетаю косички, чтобы начать снова, заплести их правильно, заплести идеально. К тому времени, когда Хелен сдается, я почти уже люблю тряпичную куклу и ее поблекшее милое личико. Мне жаль оставлять ее в душной комнатенке, и я кладу ее поверх груды игрушек, пока Хелен стоит у двери, нетерпеливо пощелкивая авторучкой, и давно уже не улыбается.
Позднее, спустя довольно долгое время, Блейк заснул. Во сне он был таким же сдержанным, как и в повседневной жизни, лицо серьезное, замкнутое. Я приподнялась, опираясь на локоть, и немного его поразглядывала. Спать мне пока не хотелось. Не хотелось проснуться утром и почувствовать себя в холодном свете дня нежеланной гостьей. Лучше уйти до того, как Блейк посчитает, что мне следует уйти.
