– Ну, и что, Анатолий Васильевич?.. А вы сомневалиь… А смотрите-ка?.. – Ильич показал на горы овощей и фруктов. – Вырастили же, так ведь, товарищ? – обратился Ленин опять к тому же мужику. – Голубчик, вас-то как звать-величать?
– Лейб Гершель меня звать, Владимир Ильич. Таки мы тама воду провели, колодцев набурили. Мы как прослышали, что землю евреям нарезают в Крыму, таки сразу, ишо два года назад ,переехали тудой.
– И правильно! Сие, голубчик, дело архиважное. Кормить и одевать надо советских людей. А как с местным населением – ладите?
Лейб не стал расстраивать больного Ильича рассказами о неприязни с местным населением, особенно с татарами. Зачем знать Ленину, что татары и погромы, и пожары еврейских построек устраивают, и поезда разворачивают с переселенцами…
– Всяк бывает, товарищ Ленин, – уклончиво ответил Гершель. – Главное – фрукта и овощ растёт, мануфактуру налаживаем, цеха там разные строим… Нам американские друзья помогают. «Джойнт», поди, слышали о нём, – поглядывая на столпившихся подле Ленина своих единоверцев, авторитетно сообщил Ильичу Лейб Гершель. – Не сумлевайтеся, товарищ Ленин, – евреи не подведут совецку власть. Чай понятие имеем – трудно нонче ей.
– Да, товарищ Гершель, именно так – трудно нам пока, – нахмурился Ленин. – А еврейские товарищи из Америки помогают нам уже несколько лет, понимают, как трудно молодой стране рабочих и крестьян.
Но тут же, хитро улыбнувшись, громко, насколько позволял больной организм, копируя Гершеля, добавил: – И вы не сумлевайтеся товарищ Гершель, – выстоит совецка власть. Обязательно выстоит!
Владимир Ильич подал Гершелю сухонькую руку, и Гершель осторожно её пожал. Ленин пошёл дальше.
Лейб недовольно посмотрел по сторонам в поисках сына.
– Где чертёнка носит, – пробормотал он.
Наконец, увидев его – мокрого после купания в фонтане, укоризненно проворчал: – Сенечка, как ты умудряешься не быть там, где быть надо? Мог бы парою слов обменяться с большим человеком. Таки от тебя не убудет, а человеку приятно.
Выслушивая отца, Сёма – за эти годы подросший и окрепший, хлюпал носом, отжимал на себе мокрые трусы и порывался юркнуть за перегородку.
– Брось этих глупостей, Семён! И перестань мокнуть нос… Нет, глядите на него… Папа делает разговор с сурьёзными людями, а сын – оболтус, с детями малыми полощется у фонтанах. А, коли, простудишься?!.. Как учиться будешь у Москве?
Сене надоели причитания отца. Шмыгнув носом, он скрылся за перегородкой.
– Лейб, я имею интерес спросить. А таки твой сын останется в Москве? – с нотками зависти поинтересовался у Гершеля, стоявший рядом односельчанин.
Лейб развёл руки в сторону. – Таки да… Но я вас умоляю?!.. Знаю, шо от этого буду иметь одну головную боль и траты.
– Ну, и как столица?!.. – не унимался любопытный сосед.
– Я вас умоляю. И шо можно знать за Москву её не видя, – Гершель огорчённо пожал плечами.
– А как же… – мужик удивлённо показал в сторону, скрывшего за перегородкой, Семёна.
– Брательника супруги, дай ему здоровья, бог не удостоил милостью своей – бездетный он. У Москве сродственник бо-ль-шой человек. Сенечка у него останется, учиться будет…
– И где?
– Таки, ты не поверишь, – в бывшей гимназии, шо стоит в каком то Мерзляковском переулоке. Ей теперь имя другое дадено – школа номер 10 имени Ф. Нансена. Сенечка будет языки иностранные тама изучать. Кто такой этот Ф. Нансен – не ведаю, но сродственник говорит – лучшее бурса у Москве.
– И чё, евреев туды принимають? – с нескрываемой завистью спросил сосед.
– Таки, я тебе так скажу! Да, принимають. У Москве, что слышал от этого самого сродственника мово, куды не зайди, говорит он, – кругом наши. В магазинах – наши, в конторах тоже. И что тоже факт, отношение к нам – евреям, – уважительное, чего нет к другим просителям, а к русским – даже грубое. Евреям у Москве все двери открыты. Как тут не отдать сына в учёбу? А тама, глядишь, и дочка в столице пристроится. А старшие пусть у доме работают.
– Таки почему, Лейб, тебе не соблюсти нашу еврейскую традицию – не отдать Сеню на музыку? А как из него выйдет вундеркинд? Сколько гордости будет за родителей!
– Вот и сродственник о том же. Советска власть весьма то приветствует, говорит он.
– Послушать твово родича, Лейб, так, поди, большевицку власть своей – еврейской, считать могём, – пробурчал односельчанин.
– Таки да! Почему нет? Нам на власть молиться надо.
– Где – на улице?
– Я тебя умоляю… У Москве аж две синагоги: молись себе. Я разумею…
Шум толпы заглушил последние слова Лейба. Выкрикивая здравицы в честь вождя и не забывая про общие лозунги, толпа провожала своего вождя.
Уставший от такой длительной для себя прогулки, Ленин шёл медленно, с частыми остановками, и вскоре уехал.
Через пять месяцев – в январе 1924 года, Владимир Ильич Ленин скончался.
