Сергей Тимофеевич Конёнков (1874-1971), выдающийся скульптор, которого называли «русским Роденом», прожил долгую интересную жизнь. Выходец из многодетной крестьянской семьи, он ещё в царское время благодаря своим незаурядным дарованиям стал известен не только в России, но во всём мире. Конёнков дружил с Есениным, хорошо знал Шаляпина и Рахманинова, академика Павлова, других выдающихся деятелей российского искусства и науки.После Октябрьской революции, которую он горячо принял, Конёнков был направлен в Америку для участия в выставках русского и советского искусства, по официальной версии. Однако начальник 4 диверсионно-разведывательного управления НКВД Павел Судоплатов утверждал, что Конёнков и его жена выполняли особую миссию в США: «Конёнкова под руководством сотрудника нашей резидентуры в Нью-Йорке постоянно влияла на Оппенгеймера; существенной была ее роль и в разведывательной операции по выходу на близкие к Эйнштейну круги ученых специалистов. Через супругов Конёнковых к нам поступала важная информация о перспективах нового «сверхоружия»».Из Америки Конёнков написал ряд писем Сталину, в которых на основе различных пророчеств предсказал грядущую Вторую мировую войну и будущее мира после неё. Как ни странно, многие из этих пророчеств сбылись.В данной книге приводятся воспоминания С.Т. Конёнкова о его жизни, а также письма Сталину о войне, впервые в полном виде, без купюр.В формате PDF A4 сохранен издательский макет книги.
© Конёнков С.Т., правообладатели
© ООО «Издательство Родина», 2023
Наш прадед Иван Сергеевич Коненков в грозную пору нашествия Наполеона на Россию вместе с другими крестьянами партизанил в ельнинских лесах. По преданию, это был высокий, богатырского сложения мужик с седой, до пояса, бородой.
Жил он в деревне Нижние Караковичи. Двор его стоял у истока ключевой воды, на краю оврага. который звался Вихров. Ключ питал ручей, впадавший в Десну.
Нижние Караковичи расположились у самого берега Десны. и жители деревни помимо землепашества занимались тем, что сплавляли лес по Десне и Днепру до самого Херсона. Сплавщикам приходилось проходить днепровские пороги, где когда-то шуму вольной воды вторили громогласные клики казаков с Запорожской сечи.
В дни моего детства по обе стороны реки тянулись вековые леса. По берегам Десны возвышались насыпные курганы. В древности здесь проходил знаменитый водный путь «из варяг в греки». В более поздние времена на вершинах насыпных курганов зажигали сторожевые огни. предупреждая об опасности.
По Десне издревле жили славяне, кривичи. Жители Караковичей, по видимости. были их прямыми потомками. Рослые, сильные, накрепко привязанные к родной земле. эти люди сквозь века пронесли черты славянского характера. облик и стать славянина.
Нижние Караковичи, находилась в крепостной зависимости у помещика Лаврова. Но задолго до отмены крепостного права, еще до войны 1812 года, дружная работящая семья Коненковых вышла на волю. Выкуп был большой. Вольная обошлась семье в несколько тысяч ассигнациями. Выплачивали долго. Даже после отмены крепостного права. Помещик, конечно же, не старался разъяснить, что теперь можно и не платить. Это было уже при мне. А если подумать, – у помещика расчет был верный: трудолюбивая семья век в должниках ходить не будет – выплатит «долг» сполна. Так и сталось.
Вязали плоты, спускали их по Десне до Брянска, продавали лес и с деньгами артельно пешком возвращались домой, всякий раз выплачивая дань помещику. Ломали спины, кряхтели от натуги под тяжестью огромных бревен, но – платили…
Родился я 28 июня 1874 года. Полугодовалым ребенком заболел и, как рассказывали мне впоследствии, лежал в люльке, не смыкая глаз ни днем ни ночью. Передо мной часто зажигали восковую свечу, ожидая близкую кончину. А я выздоровел. Болезнь наши деревенские называли младенческой. Длилось это испытание моей жизнеспособности целых шесть недель.
Люлька висела в скотной хате. Сюда в студеную пору приводили отелившуюся корову. Ее кормили месивом из корыта, а рядом на полу лежал теленок. Под койником зимовали овцы с ягнятами. Их подкармливали заготовленными летом липовыми вениками.
Когда я чуть подрос, меня стали укладывать на койнике. Подо мною беспрестанно жевали овцы. Воздух был спертый, тяжелый. От духоты я часто просыпался, открывал маленькое оконце, выходившее к гумнам, и всматривался в даль, ища глазами зайцев, которые могли прибежать сюда, на обрезки капусты. Свежего воздуха удавалось вдохнуть. когда входил или выходил кто-либо из хаты. Морозный воздух врывался в помещение клубами…
Две другие хаты, принадлежавшие нашей многочисленной семье, – черная и горница – были также густо заселены. Когда нас, ребятишек, звали в горницу попить чайку, мы перебегали через двор босиком. Бежали опрометью, чтобы пятки к земле не примерзали.
…Время шло, я подрастал и креп. Родился мой братишка Федя. В скотной хате стало еще тесней. Новорожденного надо было мыть – купать в корыте. На это время нам приходилось переселяться из скотной хаты в жилую.
Жилая хата была удобнее и веселее. Окнами она выходила на улицу. Ребятишки занимали место на печке. Печь была огромная – хоть на коне въезжай. На печи и тепло и забавно. По щелям жило много желтых прусаков. Мы наблюдали, как прусаки быстро прятались в щель и оттуда смотрели на нас. шевеля усами. Мы даже заприметили одного белого таракана и назвали его «царем». Тут же на печи сушилась лучина.
У меня явилось желание смастерить из лучины скрипку. Делалось это так. Вдоль толстой сухой лучины натягивались нитки, под нитки вставлялась подставка, а согнутая дугой лучинка с конским волосом заменяла смычок. «Смычок» смазывали смолой от елки. Рождался писклявый звук, который все же радовал нас. Позднее мы «усовершенствовали» скрипку, делая ее из дранки, а смычок вырезали более красивый и даже выделывали струны из бараньих кишок.
Впоследствии к нам на свадьбы и посиделки приглашались три брата, дети лесника Фоменкова с Горбуновского бора. у них были скрипки и виолончели собственного изделия.
