Хесус Маэсо де ла Торре живет в Кадисе, столице древней Андалусии, и преподает философию и историю студентам университета, одного из старейших в Европе. Р' последние РіРѕРґС‹ он с увлечением пишет исторические романы. Его книги, посвященные легендарным и героическим временам прошлого СЂРѕРґРЅРѕР№ Р
И вознес меня в духе на великую и высокую гору, и показал мне великий город, святый Иерусалим, который нисходил с неба от Бога. Он имеет славу Божию. Светило его подобно драгоценнейшему камню, как бы камню яспису кристалловидному. Он имеет большую и высокую стену, имеет двенадцать ворот и на них двенадцать Ангелов; на воротах написаны имена двенадцати колен сынов Израилевых: с востока трое ворот, с севера трое ворот, с юга трое ворот, с запада трое ворот.
Рассвет едва брезжил, когда послышался конский топот.
Топот затих у речного тростника, всадник приподнялся в стременах, оглянулся, желая удостовериться, что никого нет. Кругом натянутой струной стояла тишина, затем послышался короткий всплеск, будто удар веслом по воде. Перестук копыт возобновился, и неясный силуэт исчез в размытом сумраке раннего утра.
Двое путников, спавших в густой траве, проснулись в тревоге, но вокруг снова слышалось лишь фырканье пасшихся на лугу вьючных животных и кваканье лягушек. Они бежали от чумы и скопления людей в пораженных Палермо, Кантабрии и Провансе, боясь, что Бог дозволит «черной смерти» проникнуть и опустошить районы Арагона и Кастилии. Привыкшие к разным перипетиям на своем долгом пути, они обеспокоились этим рассветным явлением всадника.
Тот, что постарше, поднялся, побуждаемый непреодолимым любопытством, прихватил кривой нож и направился в сторону, где останавливался неизвестный. Его товарищ тем временем ворочался под накидкой, словно сонный червь. Осторожные шаги привели первого к месту, где в едва различимых тенях рассвета был виден какой-то мешок, медленно погружавшийся в густую тину заболоченной речной заводи. Человек пристально вглядывался, затем вздрогнул, издав возглас изумления:
— Будь я проклят, если это не ребенок!
Он подтянул к себе мешок, развязал узел, и перед его глазами появилось тщедушное и окровавленное тельце новорожденного существа, завернутого в белотканый капот, источавший ужасный запах.
— Святой Боже, — выдохнул он, показывая трупик подошедшему спутнику.
Тот внимательно осмотрел отросток на месте пупочка и тоже ужаснулся варварству произошедшего. Тронул приоткрытый ротик, из которого торчал в сторону черный язычок.
— Ребенка извлекли из чрева матери до того, как взошла луна, — негодуя, констатировал он. — А накидка мне кажется знакомой.
— Монахини ордена цистерцианцев [1], — пояснил тот, что постарше. — Я полжизни провел в монастырях и знаю этот покрой. Обитель Святого Бернарда, это уж точно.
Юноша медленным движением прикрыл трупик, чувствуя прилив отчаяния.
— Даже в монастырях уже не найдешь милосердия, — проговорил он с тоской.
— Да еще некоторые из них превратились в бордели для благородных господ, где блуд обычное дело, — откликнулся старик. — Надо ее похоронить, чтобы зверям не досталась. Уверен, что малышку даже не причастили, а мертворожденное создание навлекает беду.
— Варварство и жестокосердие царят и в здешних королевствах, — проговорил его спутник. — Запрягай коня, в городе скоро открывают ворота.
Наконец установилась сухая погода, воздух наполнился ароматами весны, хотя день намечался серый, с легкими бронзовыми солнечными тонами, оттененными пурпуром. Молчаливые путешественники, чье настроение было изрядно подпорчено, перевалили через холмы и влились в вереницу людей, направлявшихся к городу, который стряхивал с себя ночную сонливость, там и сям пуская первые печные дымы. Старик на козлах управлял видавшей виды повозкой, в которой висели сумки с ланцетами для операций и пускания крови, с сосудами для снадобий, мазей и пластырей, а его напарник трусил следом на неповоротливом и своенравном муле.
Еще издалека послышался скрип открываемых настежь городских ворот; путники миновали вереницу бредущих слепцов, подбадривавших себя краткими молитвами, и задержались на холме Санта-Хуста. Внизу сверкала Севилья, давняя цель их устремлений. Город стоял под охраной розоватых башен, словно плодовитая самка, окруженная упитанными отпрысками.
