В старой коммунальной квартире, населенной множеством жильцов — среди которых и автор, — было совершено двойное убийство. При этом злодей сумел выйти из квартиры, не отпирая ни дверей, ни окон, и вдобавок накануне в доме прозвучало пророчество юродивой: «Кровь! Кровища везде!»
Для подлинных любителей детектива настоящие образцы этого жанра были радостью, скорее всего, даже в годы изобилия, когда интересные новинки появлялись чуть ли не каждый месяц, если не чаще. Тем более ценен истинный детектив в эпоху, когда он стал редкостью. А уж если речь идет о детективе русском, рождение которого относится к концу пятидесятых — шестидесятым годам двадцатого столетия, всякий новый роман, написанный в этом жанре представляет дополнительный интерес.
«Пророчица» Николая Слободского посвящена как раз шестидесятым годам, то есть примерно той эпохе, когда появились первые детективы Виктора Смирнова и Павла Шестакова. Однако книга Слободского написана в совершенно другой манере. Смирнов, Шестаков или, например, Словин всячески притворялись, что пишут полицейские романы, вместо которых у них как бы случайно (или действительно случайно?) получаются детективы. «Пророчица», как увидит читатель, наполнена размышлениями о природе этого жанра, чем отчасти напоминает детективы «золотого века». Сыщик — тезка автора также может напомнить о классиках жанра — Джо Алексе и Эллери Квине. Налицо и загадка, даже две: предсказание Матреной Федотовной еще не случившегося убийства — и загадка запертой комнаты (причем разгадка, насколько я могу судить, абсолютно оригинальна).
Вместе с тем кое-что и отличает «Пророчицу» от привычных детективов. Автор пошел на достаточно рискованный эксперимент: он рассказал свою историю в совершенно реалистической манере. Это тем более интересно, что повествователь, признаваясь в любви к детективу, судя по всему, выражают одновременно и чувства автора. И, тем не менее, роман Слободского в отношении манеры изложения мало напоминает произведения Конан Дойля или Честертона. С другой стороны, он столь же далек от «Женщины со шрамом» или «Первородного греха» Ф. Д. Джеймс — произведений гораздо более многословных и часто совершенно уводящих читателя в сторону от детективного сюжета. Уместней было бы сравнить эту книгу с «Контрибуцией» Юзефовича — оба произведения тяготеют к реализму, к достоверному изображению прошлого и одновременно содержат весьма небанальные загадки. Но мог ли Юзефович повлиять на Слободского? Дата, которую читатель найдет на последней странице романа, кажется, не позволяет говорить об этом. Возможно, автор «Пророчицы» ориентировался скорее на «Лунный камень» с его характерной неспешностью и живыми картинами быта и нравов. Впрочем, и от «Лунного камня» роман Слободского тоже отличается довольно сильно — собственно, он вообще не похож на известные мне детективы.
Я упомянул о датировке романа; остановлюсь на этом чуть подробнее. В конце книги мы читаем: «Июнь 1982 — январь 1983». Кто поставил эту дату — автор или герой? Имеем ли мы дело с мистификацией или же перед нами действительно написанный «в стол» русский детектив начала 80-х? К сожалению, будучи инициатором издания этого бесспорно интересного (хотя и не вполне близкого мне стилистически) произведения, я, тем не менее, не имею возможности ответить на этот вопрос. Некоторые (правда, очень немногие) словечки и обороты (вроде мелькнувшего где-то «босса») больше характерны для языка уже нынешнего тысячелетия. Кроме того, роман написан очень свободно — так, как будто автор не предназначал его для печати в подцензурных условиях. С другой стороны, постоянные обращения к читателю и выражения надежды на то, что тот доберется вместе с автором до конца книги, не содержат никаких оговорок вроде: «Если эта книга будет когда-нибудь опубликована…», «Если мне удастся протолкнуть свой роман в печать…» Наконец, «Пророчица» выгодно отличается от других советских детективов качеством загадок; отечественные авторы шестидесятых — семидесятых годов в этом отношении редко поднимались выше среднего уровня. С другой стороны, все эти моменты легко, в свою очередь, подставить под сомнение: лексики, которая совершенно не встречается в текстах начала восьмидесятых, Слободской все же не упоминает; отсутствие оглядок на цензуру может объясняться тем, что роман был написан «в стол», а обращения к читателю носят чисто условный характер; наконец, уже 1987-й год — год выхода романа Инны Булгаковой «Только никому не говори» и уже упомянутой «Контрибуции» — показал, что русские детективисты тоже способны придумывать оригинальные загадки.
Впрочем, когда бы ни была написана «Пророчица», не подлежит сомнению, что своего читателя — и, надеюсь, многочисленного — она найдет.
